Мелодия времени

1. Подойди

«Подойди».

Она послушается. Она всегда слушается его.

Окно в нескольких шагах от лифта. То самое граничное время дня и ночи, когда темнота рисует чёрные точки в сером воздухе. Дождь отрывисто стекает, поблёскивая в дымке фонаря. Худощавая фигура в узкой полосе света. Он полусидит на подоконнике, сложив руки на груди. Ноги скрещены. Серая футболка и штаны – форма пациента, сланцы, чёрные волосы падают на лицо.

Стены цвета стали с толстым металлическим бордюром. Тусклый белый свет от тонких длинных ламп нарезал лифтовой холл на прямоугольные призмы полутени. Запахов нет. Едва различимое шипение: воздух – очищенный, прохладный, нужной влажности – врывается в тишину под потолком. Точка поставлена, она запомнит. Осталось поставить вопрос.

«Подойти?»

Надо ехать. Проверить статью сегодня, пока свеж в памяти разговор. Освободить голову на ночь, дать подсознанию сделать свою работу, чтобы утром свежим взглядом перекроить начисто и сдать. И почему вообще?.. Что в этом может быть, не просто важного, а настолько?

«Да». Вздохнула. Нет смысла рассуждать. «Подойди». Голос прозвучал в голове сразу, как он мягким жестом позвал её и кивком пригласил присесть рядом, она ничего не спрашивала.

Высокий переливчатый писк вспорол шипящую тишину. Лифт открылся. Слепящий свет из кабины залил фигуру в брючном костюме. Она была из тех, на ком болотный превращается в оливковый: смуглая кожа, каштановые волосы, карие глаза. Две складочки пролегли между бровями. Повернув голову, она машинально заглянула в кабину. Он истолковал это иначе:

– Подойдите, – шепнул он.

Пауза.

– Пожалуйста.

Шепнув «Эри, пишем» и сложив руки на груди, она приблизилась. Блеснуло на изящном пальце тонкое, как струна, кольцо.

– Добрый вечер? – внимательно, вопросительно и открыто она посмотрела на молодого человека. Он встал и поднял на неё взгляд усталых глаз. Тень от небрежной косой чёлки посторонилась, и ей открылось узкое измождённое лицо: с острыми скулами, резким подбородком, носом с небольшой горбинкой. Невесомый, холодный, хлёсткий импульс, зародившись в груди, растёкся по плечам и сбежал по позвоночнику. Не у всех есть любимый цвет глаз. У неё был – карий. Только тёмные радужки способны создать такой взгляд: глубокий – можно долго вглядываться в темноту и так и не увидеть дна – и одновременно пронзающий, он словно растворяет все маски и смотрит прямо в душу. Не у всех кареглазых такой взгляд. У него был.

– Помогите мне, – спокойный, тихий голос, полушёпот. Он смотрел ей в глаза прямо и решительно, но решительность эта была мрачной: печальной, усталой, бесстрастной. – Я здесь четыре года...

Уголок прорезался на прямой брови, когда она подскочила вверх:

– Как это?

Точка невозврата – три, максимум, хотела сказать она. Кто не излечился от транса, нарко-бича современности, за три, уже не излечится. И в наркоклинике таких не держат. Это знали все, а она, готовясь к интервью, ещё и разобралась, почему. Единственный существующий метод реабилитации, практикой которого и занималась монопольная сеть клиник «Феникс», предполагал постепенное, крайне медленное сокращение дозы наркотика с подмешиванием авторской смеси действующих веществ-заместителей и постоянным контролем анализов крови для оценки степени их приятия. По сути, компонент частично подменял собой наркотик, при этом доза заместителя оставалась примерно постоянной на всём протяжении лечения, а доза наркотика медленно сокращалась. Существовало три типа реакции организма пациентов на лечение: прогрессивная, стабильная и регрессивная. Прогрессивная реакция означала ускоряющееся приятие заместителей. Чем дальше, тем большие объёмы наркотика можно было замещать за раз без угрозы для жизни. Счастливчики, если вообще можно так назвать кого-то из фактически заключённых, постоянно испытывающих ломки разной степени тяжести, освобождались от зависимости за год-полтора. Стабильная реакция означала постоянный темп замещения, сокращение дозы наркотика на одинаковую величину на всём пути до излечения. Самый распространённый тип, такие пациенты покидали клинику через 2-2,5 года. В редких случаях – 2 года и 7, 8, 9 месяцев. Случаев более длительного излечения не было известно, но границу провели с запасом – на трёх годах. И, наконец, регрессивная реакция означала, по сути, растущее неприятие антидота. Ломки ужесточались, дозы заместителей приходилось сокращать, потом ещё и ещё, пока они не становились настолько ничтожными, что выздоровление заняло бы больше продолжительности жизни долгожителя.

– Я здоров, – предвосхитил он вопрос, готовый сорваться с приоткрывшихся было губ. – Да вы и сами видите.

Она видела. Ясные глаза, спокойные жесты без резких, дёрганых движений, чёткая понятная речь без эмоциональных всплесков. Поэтому она кивнула.

– Вы – журналистка, и я думаю, – он опустил взгляд, – если выйдет статья, им придётся отпустить меня.

– Почему вы всё ещё здесь?

Он снова посмотрел на неё:

– Времени нет. Камера включится через минуту. Проверьте сами: мое имя – Маттейс Мейер.

– Как владельца? – журналистское чутьё забилось, заклокотало внутри так, что даже руки хотели было вырваться на свободу и жестами поучаствовать в разговоре, но профессиональная привычка удержала их на месте, чтобы не испортить запись, поэтому они лишь дрогнули и тут же снова сжались на плечах.

– Мой дядя, – глаза Маттейса блеснули ненавистью, и оттого, что в полумраке коридора они казались почти чёрными, выглядело это ещё более зловеще. – Всё, идите, пожалуйста. Вы мне поможете?

– Не могу обещать, я ничего не знаю. Но обещаю разобраться.

Он кивнул:

– Спасибо. Большего не могу и просить, – развернулся и быстро пошёл прочь.

Поворачивая за угол, оглянулся. Коридор изгибался буквой П с окнами на перекладине. Он остановился на одном её углу, она так и стояла на втором, на том же месте. Он недвусмысленно махнул рукой в сторону лифта. Она кивнула и скрылась за поворотом.