Мелодия времени

1. Подойди

«Подойди».

Она послушается. Она всегда слушается его.

Окно в нескольких шагах от лифта. То самое граничное время дня и ночи, когда темнота рисует чёрные точки в сером воздухе. Дождь отрывисто стекает, поблёскивая в дымке фонаря. Худощавая фигура в узкой полосе света. Он полусидит на подоконнике. Ноги скрещены. Серая футболка и штаны – форма пациента, сланцы, чёрные волосы падают на лицо.

Стены цвета стали с толстым металлическим бордюром. Тусклый белый свет от тонких длинных ламп нарезает лифтовой холл на прямоугольные призмы полутени. Запахов нет. Едва различимое шипение: воздух – очищенный, прохладный, нужной влажности – врывается в тишину под потолком. Точка поставлена, она запомнит. Осталось поставить вопрос.

«Подойти?»

Надо ехать. Проверить статью сегодня, пока свеж в памяти разговор. Освободить голову на ночь, дать подсознанию сделать свою работу, чтобы утром свежим взглядом перекроить начисто и сдать. И почему вообще?.. Что в этом может быть не просто важного, а настолько?

«Да». Вздохнула. Нет смысла рассуждать. «Подойди». Голос прозвучал в голове в тот самый миг, когда человек у окна мягким жестом позвал её и кивком пригласил присесть рядом. Хотя на этот раз она ничего не спрашивала.

Высокий переливчатый писк вспорол шипящую тишину. Лифт открылся. Слепящий свет из кабины залил фигуру в брючном костюме. Она была из тех, на ком болотный превращается в оливковый: смуглая кожа, каштановые волосы, карие глаза. Две складочки пролегли между бровями. Повернув голову, она машинально заглянула в кабину. Он истолковал это иначе:

– Подойдите, – шепнул он.

Пауза.

– Пожалуйста.

Шепнув «Эри, пишем» и сложив руки на груди, она приблизилась. Блеснуло на изящном пальце тонкое, как струна, кольцо.

– Добрый вечер? – внимательно, вопросительно и открыто она посмотрела на молодого человека. Он встал и поднял на неё взгляд усталых глаз. Тень от небрежной косой чёлки посторонилась, и ей открылось узкое измождённое лицо: с острыми скулами, резким подбородком, носом с небольшой горбинкой. Холодный, хлёсткий импульс, зародившись в груди, растёкся по плечам и сбежал по позвоночнику. Не у всех есть любимый цвет глаз. У неё был – карий. Только тёмные радужки способны создать такой взгляд: глубокий – можно долго вглядываться в темноту и так и не увидеть дна – и одновременно пронзающий, он словно растворяет все маски и смотрит прямо в душу. Не у всех кареглазых такой взгляд. У него был.

– Помогите мне, – спокойный, тихий голос, полушёпот. Он смотрел ей в глаза прямо и решительно, но решительность эта была мрачной: печальной, усталой, бесстрастной. – Я здесь четыре года...

Прямая бровь подскочила вверх, переломившись уголком:

– Как это?

Точка невозврата – три года, хотела сказать она. Кто не излечился от транса, наркобича современности, за три года, уже не излечится. И в наркоклинике таких не держат. Это знали все, а она, готовясь к интервью, ещё и разобралась, почему. Метод реабилитации у монопольной сети клиник «Феникс» был один: дозу наркотика медленно сокращали, подмешивая авторские заместители. У большинства организм принимал подмену ровным темпом – через два-два с половиной года человек выходил чистым. У редких счастливчиков – если можно назвать счастливчиком узника, живущего от ломки до ломки, – заместители усваивались быстрее: год-полтора. А у некоторых, наоборот, нарастало отторжение: ломки ужесточались, дозу приходилось урезать снова и снова, пока выздоровление не растягивалось дольше жизни долгожителя. Регрессивная реакция.

– Я здоров, – предвосхитил он вопрос, готовый сорваться с её приоткрытых губ. – Да вы и сами видите.

Она видела. Ясные глаза, спокойные жесты без резких, дёрганых движений, чёткая понятная речь без эмоциональных всплесков. Поэтому она кивнула.

– Вы – журналистка, и я думаю, – он опустил взгляд, – если выйдет статья, им придётся отпустить меня.

– Почему вы всё ещё здесь?

Он снова посмотрел на неё:

– Времени нет. Камера включится через минуту. Проверьте сами: моё имя – Маттейс Мейер.

– Как владельца? – журналистское чутьё забилось, заклокотало внутри так, что руки чуть не вырвались на свободу – жестами поучаствовать в разговоре, – но профессиональная привычка удержала их на месте: не испортить запись. Поэтому они лишь дрогнули и снова сжались на плечах.

– Мой дядя, – глаза Маттейса блеснули ненавистью; в полумраке коридора они казались почти чёрными. – Всё, идите, пожалуйста. Вы мне поможете?

– Не могу обещать, я ничего не знаю. Но обещаю разобраться.

Он кивнул:

– Спасибо. Большего не могу и просить, – развернулся и быстро пошёл прочь.

Поворачивая за угол, оглянулся. Коридор изгибался буквой П с окнами на перекладине. Он остановился на одном углу, она так и стояла на другом – у окна. Он недвусмысленно махнул рукой в сторону лифта. Она кивнула и скрылась за поворотом.

– Эри, Маттейс Мейер, – раздался её голос, едва дверца автомобиля захлопнулась. – Племянник Дрейка Мейера.

– Так-так, зацепил тебя таинственный незнакомец? М? М? – отозвался в ухе озорной с хитринкой женский голос; реакции не последовало. – А, ладно, ну тебя, Мел. Минутку... нашла. Не лопнешь, если я сначала проанализирую?

– Не успею, – улыбнулась Мел и скомандовала: – Домой.

Так и подмывало сказать Эри, чтоб не отвлекалась на подколы, лучше бы искала быстрее. Но смысла в этом не было: кольцо с искусственным интеллектом, которое Мел назвала Эри, – могло выполнять множество задач одновременно. Да и озорной характер Мел выбрала ей специально – сама от природы серьёзная, так что некоторые могли даже назвать её скучной, она любила встряхнуться от шуток Эри, хоть и плосковатых, компьютерных.

Откинув голову на эргономичный подголовник, Мел растворилась в мягкости кресла и любимой свежести морского бриза – однажды настроив этот запах, она его не меняла. Море всегда успокаивало её, погружало в атмосферу безмятежности и радости, как в детстве, когда они с мамой и папой отдыхали вместе.