Memento Finis: Демон Храма

Глава 29

Говорят, одиночество – это болезнь, которая с годами, если с ней не бороться, становится неизлечима и поражает самое главное в человеке, его разум. Для меня одиночество стало лекарством от ясной практичности окружавшей действительности, недоверие к которой с каждым днём только усиливалось. Я уволился с работы и хотел было забросить диссертацию, но последнее мне сделать не удалось. Чтобы не перегореть разумом во время своего добровольного заточения, я должен был хоть на что-то отвлекаться в своём ежедневном ожидании неизвестного. Только поэтому я снова вернулся к диссертации и с азартом окунулся в мир средневекового мышления и быта. День мой был разлинован нехитрым распорядком: утром я уезжал в библиотеку, днём возвращался домой и работал над текстом диссертации, до позднего вечера стуча клавишами старого ноутбука. Редкие звонки моих немногочисленных приятелей и знакомых с дежурными вопросами и предложениями скорее раздражали, чем радовали. Я терялся в однообразности бессмысленных разговоров, которые были так далеки от моих мыслей и моих ожиданий, и потому отвечал на стандартные замечания кратко и с еле скрываемой внутренней досадой и непривычным стеснением. Именно поэтому, наверное, мой телефон скоро совсем замолчал, что меня совсем не огорчало, а, скорее, даже наоборот, радовало. Я ждал с нетерпением ночь, надеясь увидеть удивительное лицо улыбающегося демона. Мне казалось, он должен обязательно появиться вновь, чтобы разрушить сгустившуюся вокруг меня неизвестность и оставить некий всё объясняющий знак. Но, видимо, посчитав свою задачу выполненной, он так ни разу больше и не явился мне во сне.

Наступил тот день, когда организованные в слова и предложения чёрные знаки на белом фоне приобрели, наконец, желаемую целостность и завершённость. С  удовлетворением и одновременно сожалением поставив последнюю точку, я выключил компьютер, подошёл к окну и посмотрел на улицу.

Подходил к концу первый месяц нового года. Зимняя ночь. Двор, погружённый в тишину и накрытый плотным покрывалом белого снега, был абсолютно пустынен. При полном безветрии, поблёскивая в свете жёлто-белых фонарей, сбившиеся, путаные ряды пушистых снежинок не спеша и плавно опускались на землю, укутывая сонное тело города. Почему-то именно сейчас я очень захотел увидеть моего старого знакомого, высокого курильщика, некогда с завидной регулярностью появлявшегося в ночи. Но прошло уже более полугода, когда я последний раз увидел его силуэт на детской площадке летним вечером на улице Удальцова. Я долго стоял у окна, вглядываясь в темноту, но никакое движение не нарушало торжественно застывшую чёрно-белую ночь. Я так и не увидел ни тени высокой фигуры, ни мерцающего огонька зажжённой сигареты в зимней ночной пустоте двора.

Работа над диссертацией была завершена. Теперь я должен был выполнить данное когда-то себе обещание. Купив бутылку водки, я рано утром отправился на одно из подмосковных кладбищ. Долго бродя по заснеженным тропинкам, за высокой железной оградкой я всё-таки нашёл могилу Алексея Яковлева, того самого лейтенанта ФСБ, с которым мы некогда на конспиративной квартире играли в шахматы. На ограде ещё висели потрёпанные траурные ленточки, на одной из них была видна полуистёршаяся надпись, золотым по красному – «от коллег по работе»… По русскому обычаю я налил стакан водки, поставил его на гранитную плиту, выпил сам и попросил у Алексея прощения. Это был первый человек в моём списке, перед которым я считал себя в неоплатном долгу.

Второй покоился на заснеженном кладбище в Белгороде. Следующим утром я уже сидел на скамейке около его могилы и глядел на маленькую фотографию в овальной оправе, прибитую к деревянному кресту. С этой фотографии на меня спокойно и чуть насмешливо смотрел лохмач и балагур, друг, у которого я учился быть жизнерадостным и открытым. Прости и спи спокойно, Серёжка Верхов…

На маленьком кладбище близ небольшого калмыцкого посёлка было холодно и ветрено. Пронизывающий степной ветер заставлял бешено дребезжать маленькие колокольчики, с непонятной для меня целью развешанные на некоторых оградах. В вихревой пляске зимней запорошенной степи они заливисто и беспорядочно бренчали, растекаясь по территории кладбища потусторонним звоном. Кладбище было похоже на игрушечный городок мёртвых, неожиданным образом выросший посреди голой степи, где, обнесённые низкими оградками и заметённые снегом, были раскиданы холмики могил. К одному из таких снежных холмиков и подвёл меня местный парень-калмык, который за умеренную плату согласился проводить меня до кладбища. Он ёжился от холода, притоптывал и нетерпеливо посматривал на меня, когда я с непокрытой головой, замерев, долго и неподвижно стоял перед могилой человека, давшего мне ещё один шанс на жизнь... Джангар Очиров. Теперь я навсегда запомню имя и фамилию молчаливого, замкнутого калмыка… Спасибо, мой дорогой Бурят, за право на будущее…

Почему случилось так, а не иначе? Почему они погибли, а я остался жив? Невозможно, чтобы эти жертвы были напрасны.

Если я всё рассчитал правильно, наша встреча с Полуяновым должна была произойти в конце марта или не произойти никогда. Оставалось только ждать…

Он позвонил рано утром первого апреля. Я проснулся и подошёл к телефону.

― Доброе утро, Руслан, ― услышал я вырвавшийся из другой, параллельной жизни голос Полуянова. ― Извините, что разбудил… Нам надо встретиться.

Оцепенение на мгновение охватило меня.

― Где и когда? ― проглотив комок в горле, спросил я.