Меня не было. И тебя не будет..

Баба Нюра и встреча с неизвестным

Пальцы дрожали. Прежде чем я успела что-то осмыслить я схватила телефон и сделала несколько фото: разворот тетради с роковой записью, обложка, общий план шкафа.

Шаги за дверью замерли, послышался тихий стук. Негромкий, но настойчивый. Я судорожно сунула дневник под подушку на кровати, будто это краденое, и бросилась открывать.

—Кто там?

—Мила, это я, Нюра. Слышала, ты вернулась. Открывай-ка, ноги болят, стоять долго не могу.

Голос был привычно-воркующим, с медленной деревенской растяжкой. Я отдернула задвижку. На пороге, освещенная желтым светом из прихожей, стояла она. Баба Нюра. В одной руке — сетка-авоська. В другой… в другой — стеклянная литровая банка с мутноватым яблочным соком. На крышке красовалось бурое пятно, точь-в-точь как в описании.

Ледяной комок подкатил к горлу. Шутка. Должно быть, это чья-то дурацкая, больная шутка. Ребята. Катя, Коля, Никита с Андреем. Они знали, что я сегодня вернусь. Они могли подговорить бабу Нюру, старую любительницу посплетничать и посочувствовать, сыграть свою роль. Они знали про мою паранойю, про мои страхи. Да, это единственное логичное объяснение. Жестокий, но все же понятный розыгрыш того, кто свалился с городской вершины.

—Заходите, баба Нюра, — выдавила я, отступая вглубь комнаты.

Она вошла, деловито оглядела грязные полы и пыльный стол, цокнула языком.

—Ох, запустело тут без тебя.

Она устроилась на краю дивана, поставив авоську и ту самую банку на пол рядом с ногами. Сетка глухо звякнула — там, видимо, были еще банки.

—Ну что, дочка? Слышала, не пристроилась? — начала она, и ее голос стал медово-сочувствующим. — Горюшко наше. Все туда рвутся, а оно вон… Не судьба твоя, видно, по чужим углам мыкаться. Судьба твоя здесь, на земле. Корни твои тут.

Слово «корни» прозвучало как удар током. Я уставилась на банку.

—Сока принесла, своего, прошлогоднего, ох какой он густой, сладкий, — продолжала она, следуя невидимому, зачитанному мной сценарию. — Ты пей, силы набирайся. От тоски хорошо. На, открывай, не стесняйся.

Она протянула мне банку. Я взяла ее. Стекло было холодным. Если наклонить и посмотреть на свет, на дне действительно угадывался легкий, мутный осадок. Как мелкий песок. Или что-то другое.

—Спасибо, баба Нюра, — сказала я механически. — Я… я потом. Сейчас не хочется. Живот побаливает с дороги.

Старуха смотрела на меня долгим, проницательным взглядом. Ее глаза, маленькие и глубоко посаженные, казалось, видели не меня, а что-то позади меня. Или внутри.

—Ну как знаешь. Оставлю. Выпьешь на ночь — сон будет крепче. Забудется всякая городская муть.

Она просидела еще почти два часа. Говорила про соседей, про дела, про сплетни и размеренную, как тина, жизнь деревни. Каждое ее слово, каждая интонация подтверждали прописную истину: отсюда не сбежать. Я кивала, пыталась улыбаться, а сама чувствовала, как подушка на кровати, под которой лежала тетрадь, жжет мне бок.

Наконец она поднялась, кряхтя.

—Ну, я пойду. Ты ложись, отдыхай. Смотри, сок-то не забудь. На дне самое полезное оседает.

Я проводила ее, стояла и смотрела, как ее фигура растворяется в синих сумерках. Затем вернулась, заперла дверь на все замки. Банка стояла на столе.Я не стала ее открывать. Я отнесла в кладовку и поставила на полку. Пусть стоит.

Но ложиться спать после прочитанного было невыносимо. Я долго ворочалась, прислушиваясь к каждому скрипу. Казалось, из-под пола доносится тот самый влажный, шелестящий звук. Наконец, уставшая до одури, я провалилась в тяжелый, липкий сон. Я с ужасом наблюдала, как кожа темнеет, твердеет, как из-под пяток выползают те самые белые, слепые нити-корешки. Они впивались в матрац, тянулись вниз. Но в этот раз, скосив глаза к двери в прихожую, я увидела тень. Человеческую тень, падавшую из щели приоткрытой двери. В ее руке было что-то прямоугольное, похожее на книгу. На дневник. Тень не двигалась, просто стояла и наблюдала, как я превращаюсь в часть этого дома, этой земли.

Я проснулась с хриплым всхлипом, вся в холодной испарине. Сердце колотилось.Я вскочила, отбросила подушку в сторону. Темно-красная обложка дневника лежала на смятой простыне. Я открыла ее дрожащими руками. За вчерашней записью, ровно под датой «12 октября», уже синели свежие, аккуратные строки моего почерка:

«Фотографии не сохранились. Баба Нюра все знала. Не пила сок, и правильно. Но тень у двери видела. Она начинает беспокоиться. Катя приедет после обеда. НЕ ГОВОРИ С НЕЙ О ДНЕВНИКЕ. Это важно.»

Я рванула к телефону. Нужно было проверить доказательства. Убедиться, что я не сошла с ума.

Галерея. Я лихорадочно пролистала вниз, к вчерашним числам.

На месте вчерашних фото были пустые черные квадраты.

Я подняла глаза и посмотрела на дверь в прихожую. Она была плотно закрыта. Но на полу, у самого порога, на стареньком половике, темнела одна-единственная, крошечная, влажная капля. Как будто от грязного корня.