Меня не было. И тебя не будет..

Катя

Слова «НЕ ГОВОРИ С НЕЙ О ДНЕВНИКЕ» пылали в мозгу ярче любой реальной угрозы. Именно этот запрет и вызывал дикое, иррациональное желание сделать наоборот. Словно в детстве, когда самые разумные доводы тонули в упрямом «нет, потому что нельзя».

Весь день я металась по дому, пытаясь убрать пыль, но тряпка лишь размазывала грязь по поверхностям. Мысли кружились в порочном кругу.

Это шутка. Слишком уж всё складно. Ребята — Катя, Коля, остальные — они здесь, поблизости. Они знают, что я помешана на идее уехать. Они знают мои страхи. Они подговорили бабу Нюру, не знаю как, но они сделали это. Они даже смогли испортить файлы в телефоне — Никита же вечно ковыряется в гаджетах. Он мог взломать облако или прислать вирус.

Злость поднималась комом в горле. Злость на них, на их тупой, деревенский розыгрыш, который зашел слишком далеко. На себя — за эту панику. За то, что почти поверила в сказку. Я представляла, как приду к Кате, вывалю эту тетрадь ей на кухонный стол, и они все выйдут из соседней комнаты с хохотом и бутылкой шампанского. «Ну что, Мил, дрожишь? Принимай провал!»

Но другая часть, маленькая и леденящая, шептала:

А если не шутка?

Баба Нюра пришла именно с той банкой. Ты не говорила ей про сон. И фотографии исчезли сами. И этот текст… он написан ТВОЕЙ рукой.

Я хватала тетрадь, листала её. После двух записей шли десятки пустых страниц. Чистых. Глухих. Как будто будущее ещё не решено, или… или его просто не существует. Может, я и правда схожу с ума?

Разум снова брал верх, но теперь это была злая, оскорблённая рациональность.

«Отлично, — говорила я себе вслух. — Если это шутка, я поставлю точку. А если нет… то Катя должна знать. Она здесь, она ближе всех».

Предупреждение в дневнике превратилось в навязчивую идею. Не сказать Кате стало равносильно тому, чтобы подставить её. Или остаться в дураках, признав, что меня действительно разыграли.

Я не стала звонить. Я пошла пешком через полдеревни, к её дому. Катя работала воспитательницей в местном садике, и в её доме всегда пахло чем-то тёплым: пирогами, детством, стабильностью — всем тем, чего у меня не было.

Она открыла сама, в домашнем халате поверх футболки, с мокрой прядью волос — видно, только что помыла голову после работы.

—Мил? Что случилось? — её лицо сразу стало серьёзным, профессионально-внимательным, каким бывало с расшалившимися детьми.

— Привет. Мне нужно с тобой поговорить. — Я проскользнула в дом стараясь выглядеть как можно более спокойной, все еще ожидая появления друзей. Зайдя на кухню я положила блокнот на застеленную клеёнкой скатерть.

—Посмотри на это, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Катя вытерла руки о халат, взяла тетрадь. Её лицо, обычно мягкое и открытое, стало сосредоточенным. Она читала медленно, водила пальцем по строчкам. Сначала появилась слабая улыбка, потом брови сдвинулись, потом — та самая настороженность, которую я видела у неё, когда какой-нибудь малыш рассказывал слишком правдоподобную, но пугающую историю про «монстра под кроватью». Она несколько раз переводила взгляд с текста на меня и обратно.

—Мил… — осторожно начала она, закрывая тетрадь. — Здесь всего две записи. Одна — про вчерашний день, другая — про сегодня. И в ней… я упомянута. —Её голос был ровным, мягким, но в нём явно звучал профессиональный фильтр.

—Это не просто записи! — сорвалось у меня, я потянулась и открыла дневник снова, ткнула пальцем в строки. — Видишь? Они описывают события ДО того, как они произошли! Баба Нюра пришла именно с такой банкой! Я ей ничего не говорила! А про сон…

—Слушай, — Катя перехватила мою руку, её пальцы были тёплыми и спокойными. — Баба Нюра всегда носит один и тот же сок. Ты могла это знать. А сны… Дети, когда устают или боятся, часто видят странные сны. У тебя был огромный стресс. Мозг рисует метафоры. Корни… это же про то, что ты боишься здесь остаться, прирасти, да?

Её логика была неумолима и… заботлива. В каждом её слове была убаюкивающая правда, та самая, которую говорят ребёнку, чтобы он не боялся темноты.

И от этого становилось ещё страшнее.

—А фотографии? — прошептала я. — Я их сфотографировала. А они… они стали битыми!

—Глюк телефона. Бывает. Или память переполнена. Или ты сама, в панике… — она не договорила, но смысл был ясен: ты могла всё это случайно стереть, не помня себя.

—Но там написано «не говори», — настаивала я, уже почти сломленная её тихим, разумным тоном. — Предупреждение. Значит, должно случиться что-то плохое, если я скажу. Оно пытается предотвратить… что-то.

Катя вздохнула, взяла дневник и стала медленно листать пустые страницы.

—Мил, посмотри. Пустота. Если бы это было настоящим предсказанием, разве не было бы там больше? Хотя бы намёков? Записей на завтра? Здесь только два факта и… и приказ, который звучит как… — она искала слово, — как установка. Ты сама себя запугиваешь. Ты так хочешь найти причину своему состоянию, что начинаешь её создавать.

Она говорила без осуждения, с искренней тревогой. И это было хуже насмешки. В её глазах я читала диагноз, который она, наверное, мысленно ставила: «обострение тревожного расстройства».

Я забрала дневник обратно, прижала к груди.

—А тень? — спросила я уже совсем тихо. — Мне снилась тень с этим дневником в руках. У двери.

Катя помолчала, потом встала, подошла к плите и налила нам по кружке чая.

—Знаешь, что я думаю? Останься сегодня у меня. Переночуешь. А утром… утром мы с тобой пойдём, может, к фельдшерше. Просто поговорим. Или я позвоню в райцентр, узнаю насчёт психолога. Не надо этого бояться.

Это было самое разумное, самое человечное предложение. И самое невозможное. Потому что если я останусь, то признаю, что со мной что-то не так. Что дневник — это симптом.

—Нет, — выдохнула я, отодвигая недопитый чай. — Мне нужно домой. Я… я не могу.

В глазах Кати промелькнуло разочарование и усталость. Она протянула руку через стол, погладила мою.