Меня не было. И тебя не будет..

Это новая реальность?

Приходить в себя — это не момент озарения. Это медленное, тягучее всплытие со дна паники, когда разум, устав от ужаса, цепляется за первое попавшееся бревно здравого смысла. Моим бревном стал простой, ясный план: пойти к Кате домой. Люди могут врать, память — изменять, но стены — нет. Её дом, её вещи, её запах — они не могли исчезнуть.

Я шла, кулаки засунуты глубоко в карманы, подбородок прижат к груди. Я не смотрела по сторонам, боясь встретить чей-то взгляд. Дом Кати был на окраине, за поворотом у старой берёзы. Я помнила скрипучую калитку, которую она всё собиралась смазать, и рыжего кота, спавшего на крыльце.

Берёза была на месте. Калитка — тоже. Но она висела на одной петле, распахнутая внутрь. И за ней был не ухоженный дворик, а заросший бурьяном пустырь. Сам дом… Дом стоял с выбитыми окнами. Крыша над крыльцом провалилась. Стены были покрыты чёрными подтёками от дождя и плесенью. Он выглядел так, будто в нем не жили лет десять.

Нет. Нет-нет-нет.

Я оттолкнула калитку, и она с визгом отскочила, ударившись о столб. Под ногами хрустел битый кирпич и стёкла. Дверь в сени была снята с петель и прислонена к стене. Внутри пахло сыростью, мышами и тлением.

—Катя! — моё горло выдало хриплый, нелепый звук. Эхо ответило мне из пустых комнат.

Я вломилась внутрь, спотыкаясь о груды мусора. Комната, где мы вчера пили чай, была пуста. Не просто пуста — в ней не было ни мебели, ни занавесок, ни лампы. Только облупленные обои и дыра в полу. Я металась из угла в угол, как затравленное животное, сдирая пальцами клочья штукатурки, будто под ней могла быть другая, настоящая комната. Ничего.

Паника, холодная и тошнотворная, поднялась от самого живота, сжала горло. Телефон. Фотографии. Я с силой выдернула его из кармана, пальцы скользили по экрану. Я лихорадочно листала галерею, искала папку «Катя», наши совместные селфи у этой самой берёзы, фото с её дня рождения…

Фотографии были. Но на них была только я. Или странные, смазанные кадры, где на месте Кати — пустое пространство, тень, чужое плечо. На одном снимке я смеялась, обняв пустоту. На другом моя рука лежала на чьей-то не в фокусе спине, которую теперь невозможно было идентифицировать.

Мир не просто стёр Катю. Он заретушировал её на моей собственной памяти. Оставил лишь дырки в реальности, которые мозг отказывался признавать.

Земля ушла из-под ног в прямом смысле. Я почувствовала, как подкашиваются колени, в ушах зазвенело. Последнее, что я увидела перед тем, как тёмная волна накрыла с головой — это узор из трещин на грязном оконном стекле, складывающийся в не то лицо, не то слово.

---

Я очнулась от запаха нашатыря и низкого, тревожного голоса. Резкий свет резал глаза.

—Дыши, милая, ровненько. Вот так.

Я лежала на чьей-то кровати под лоскутным одеялом. Надо мной склонилась полная женщина с добрым, усталым лицом — мама Никиты, Людмила Степановна. А в дверном проёме, бледный и сжавший руки в кулаки, стоял он. Никита. Высокий, неуклюжий, с теми же беспокойными карими глазами, в которые я когда-то, лет в шестнадцать, была влюблена до дрожи в коленях.

—Мама, вроде дышит, — сказал он тихо, и в его голосе была такая знакомая смесь заботы и растерянности.

—Никита нашел тебя у старого Шуриного дома, — пояснила Людмила Степановна, протирая мне виски влажной тряпочкой. — Лежала без памяти, холодная вся. Испугала ты нас, девонька.

Старый Шурин дом. Так. Значит, для них это никогда не был дом Кати. Внутри всё оборвалось и застыло. Притвориться. Сейчас нужно только притвориться.

—Я… я не помню, — прошептала я, делая глаза беспомощно-пустыми. — Голова кружилась… Наверное, не ела нормально.

Я аккуратно, будто невзначай, повела разговор. Да, очень благодарна Никите. Как он вообще оказался рядом? Оказалось, шёл с рыбалки. Спросила про «тот дом» — мол, что с ним? Людмила Степановна вздохнула: —Да после смерти старой Шуры никто не живёт, разваливается всё.

Ни Кати, ни намёка на неё.

В этот момент пришла фельдшер, Надежда Петровна. Я превратилась в идеальную пациентку: тихая, согласная, виноватая.Говорила о стрессе после города, о бессоннице, о том, как «показалось» что-то в пустом доме и я испугалась. Говорила ровно то, что они хотели услышать. Видела, как напряжение спадает с их лиц: не безумие, просто нервное истощение у впечатлительной городской девчонки. Мне выписали успокоительные травы и строгий наказ «не тревожиться».

Когда Надежда Петровна ушла, я попросила Никиту проводить меня. Людмила Степановна накормила нас обоих пирогами «для сил», и мы вышли в хмурый вечер.

Шли молча. Его плечо иногда касалось моего, и от этого прикосновения, которое когда-то сводило с ума, теперь веяло ледяным одиночеством. Он был частью этого мира, который стёр Катю. Но он же был и Никитой. Последней нитью к чему-то настоящему.

Совесть глодала меня изнутри. Предупреждение в дневнике жгло память. Но молчать было уже невозможно.

—Никит, — начала я, глядя себе под ноги. — Вот смотри… чисто гипотетически. Допустим, человек знает что-то. Что-то важное. Но всё вокруг — люди, вещи, даже фотографии — говорят, что этого нет. Что этот человек сделает? Сочтёт себя сумасшедшим? Или… поверит себе?

Он замедлил шаг, взглянул на меня сбоку. В его взгляде была не тревога, а глубокая, сосредоточенная дума.

—Тяжёлый вопрос, — сказал он наконец. — Если всё вокруг против… наверное, нужно искать доказательства. Не среди людей. В бумагах, может, или… в земле. Факты они ведь никуда не деваются, их только спрятать можно.

Он говорил медленно, искренне пытаясь решить абстрактную задачу. И в его словах не было ни намёка на то, что он понимает, о чём я. Он просто давал совет другу в беде.

Сердце упало. Лазейка, в которую я метила, оказалась тупиком. Он не узнал намёка. Не потому что не хотел, а потому что не мог. Его реальность была чистой от моей правды.

Я засмеялась — резко, искусственно, переводя всё в шутку.