Меня не было. И тебя не будет..

Архив

Воздух в архиве был густым, словно его не проветривали со времен составления самых старых бумаг. Пахло пылью, плесенью и чем-то еще — сладковатым и неприятным.

Никита вынул папку с меткой «А-1987-1999». Его движения были осторожными, будто он боялся разбудить спящую в бумагах болезнь. Я стояла рядом еле дыша. Достав ее и усевшись на стулья, которые располагались у небольшого квадратного стола, мы стали листать документы. Выписки, справки, сухие строчки протоколов. Диагноз матери: «Острый психоз с бредовыми идеями деперсонализации». Утверждает, что географические и социальные ориентиры деревни подменены, жители — «не те», почва «звучит чужим голосами». Рекомендована изоляция.

Свидетельство о смерти отца — «острая сердечная недостаточность». Примечание: «за месяц до смерти жаловался на слуховые галлюцинации».

Я заметила, как в ходе чтения у Никиты лицо становилось все бледнее. Иногда он украдкой посматривал на меня. Но этот взгляд был полон не страха, а сочувствия и мне стало не по себе. Сейчас он сочтет меня сумасшедшей. Да я уже и сама начинала в это верить.

— Мил..— начал он, но тут мои пальцы наткнулись на фотографию, вложенную между листами. Черно-белый снимок, Молодая женщина с отсутствующим взглядом, так похожа на меня, сидит на больничной койке. И на ее коленях, ярким, почти кровавым пятном в серой гамме, лежит красный дневник. Тот самый. Тот же формат. Та же обложка.

Внутри меня все оборвалось. А затем начала появляться дикая ярость.

— Вот видишь! - мой голос сорвался на крик, от которого Никита вздрогнул. Я выхватила из сумки свой дневник и со всей силы швырнула его на стол. Тот приземлился с глухим стуком, открывшись на пустых страницах.

В этот момент дверь скрипнула. В проеме стоял завхоз Сергей, тот самый, что дал ключ. Его лицо было обычным, усталым.

— Что тут у вас? Почему шумите? — спросил он и его взгляд скользнул по разбросанным бумагам, по бледному лицу Никиты, по мне, задыхающейся от гнева. И остановился на дневнике. На его красной обложке.

Я увидела, как дрогнул, буквально на миллиметр, уголок его губ. Не улыбка. Скорее, нервный тик, непроизвольное сокращение, как от внезапной боли или.. узнавания. Потом его глаза медленно, очень медленно, поднялись на меня. И в них не было ни любопытства, ни упрека. Была тяжелая, безразличная усталость, как у сторожа, который застал на месте преступления подростков в сотый раз.

— Вам пора, — сказал он ровным, не терпящим возражений голосом. — Архив закрывается. Соберите и положите все на место.

Никита молча начал собирать бумаги обратно в папку. Его руки дрожали. Я, все еще трясясь, подняла дневник.

Мы вышли из здания под самый вечер, на улице уже давно были сумерки.

— Он узнал его.. — прошептала я, глядя в небо.

— Может, показалось? — беззвучно выдохнул Никита, но сам, судя по интонации, в это не верил. — Мил, что это было?

— Доказательство, что моя мать.. — у меня резко пересохло горло, — она была первой жертвой. Я не хочу быть второй.

Провожая меня до дома Никита молчал. И, наконец у калитки, он произнес:

— Завтра. Завтра мы едем в ту больницу. В райцентр. Узнаем все, что можно. Я.. я с тобой.

Дома ярость, которую я сдерживала в себе, вылилась на свободу. Я схватила дневник, плюхнулась за стол, открыла его на чистой странице. Взяла ручку и написала своим размашистым гневным почерком, вдавливая страницу:

«Завтра я все узнаю. И ты меня не остановишь. Ты сам начал эту игру. Я ее закончу.»

Я отбросила ручку в сторону, откинулась на стуле тяжело дыша. Ждала. Минуту. Две. Как вдруг на моих глазах, ровно под моей фразой стали проступать строки. Это уже был не мой почерк. Слова были выведены узким, острым, бездушным шрифтом.

«Если сможешь. Останови. Попробуй. Не ты первая. Не ты последняя. Мне нравится играть, с такими как ты.»

У меня все поплыло в глазах. Но это был ужас, смешанный с яростью. Наконец-то враг вышел из тени. Наконец-то он ответил.

Я медленно закрыла дневник, отложила его в сторону. Потом разогрела себе еду, стала есть методично, без вкуса, как топливо. Позвонила Никите.

— Будь готов завтра ко всему. И.. спасибо.

Утром мы ехали по пустой дороге в райцентр. Лес по краям казался спящим, нейтральным. Я смотрела вперед, периодически нащупывая дневник в сумке.

Больница, или, как значилось на едва читаемой вывеске, «Районное психоневрологическое отделение», походила на крепость, забытую временем. Высокий кирпичный забор, обвитый колючей проволокой, угрюмые корпуса с зарешеченными окнами. Тишина здесь была иной — густой, пропитанной лекарствами, отчаянием и вынужденным покоем.

Никита припарковался в стороне. Он выглядел бледным, но собранным.. Когда мы подошли к воротам, я почувствовала, как красный прямоугольник в сумке словно начал пульсировать в такт моему сердцу.

—Ты уверена? — спросил он, впервые за всю дорогу.

—Нет, — честно ответила я. — Но я не могу не пойти.

Я сделала шаг вперед. Шаг, после которого пути назад уже не было.

Мы вошли через главный вход в холодный, пахнущий хлоркой вестибюль. У бюро пропусков сидела немолодая женщина в белом халате, с лицом, на котором профессиональное безразличие намертво сплавилось с усталостью.

—Мы бы хотели… узнать информацию о пациентке, которая здесь лежала много лет назад. Анна Семёнова, 1970 года рождения», — начала я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Медсестра подняла на меня глаза, потом перевела взгляд на Никиту.

—Родственники?

—Дочь, — коротко ответила я.

Женщина что-то пробормотала себе под нос, полезла в толстый журнал, потом в картотеку. Мне показалось, что сумка под боком стала тяжелее, будто дневник внутри налился свинцом.

—Семёнова Анна… 1970-1997. Умерла здесь. История болезни на руку не выдаётся. Только справка о смерти для архива. И то… нужно разрешение главврача, а его сегодня нет.