Меня не было. И тебя не будет..

Никита

Никита посмотрел на больницу, на высокий забор, на хмурое небо. Потом кивнул. Не потому что верил в мистику. А потому что верил в неё. И потому что начал бояться за неё по-настоящему.От больницы в райцентре у Никиты остался стойкий привкус медикаментов и тоски. Но хуже того был привкус сомнения, едкий и назойливый, разъедающий изнутри.

Он вел «Ладу» по знакомой дороге, краем глаза отмечая, как Мила сидит, сжав в руках эту проклятую красную тетрадь. Она не плакала, не паниковала. Она горела. Тихим, холодным пламенем решимости, которое пугало его больше истерик. В архиве он видел официальные бумаги с печатями: «шизофрения», «бредовая идея воздействия», «галлюцинации». И фотографию её матери — молодой, красивой, с безумными, испуганными глазами, в руках у которой была… да, он не смог отрицать, очень похожая тетрадь. Наследственность — штука неумолимая. А потом этот старик в больнице… Его слова про «красную бумажку» врезались в память. Совпадение? Возможно. Но слишком уж идеальное.

Он отвёз её домой. На прощание она сжала его руку, и её пальцы были обжигающе горячими.

— Завтра, — сказала она, не глядя в глаза, а куда-то сквозь него. — Завтра начнём искать. Ты же со мной?

— Конечно, — автоматически ответил он, чувствуя, как где-то глубоко внутри что-то предательски сжимается.

Он не поехал сразу домой. Он поехал к Андрею. Не к Коле, не к другим ребятам, а именно к Андрею, потому что тот был простым и прямолинейным, не любил мудрить. Никита застал его в гараже, где тот возился с мотором.

— Андрей, привет. Слушай, про Катю… Ты Миле вчера что-то такое говорил?

Андрей вылез из-под капота, вытирая руки тряпкой. Его лицо выражало искреннее недоумение.

— Катю? Да какую Катю, Никит? Та, про которую она спрашивала? Да я хрен её знает. Она ко мне пристала, глаза бешеные, трясётся вся. Ну, я сказал первое, что в голову пришло — мол, уехала, чтобы отвязалась. А кто это вообще?

— Подруга её, говорят, — неуверенно бросил Никита.

— Подруга? — Андрей фыркнул. — Да у Милы никогда подруг не было. Она же всегда одна была, в себе. Читала много. А сейчас… — он понизил голос, — на неё смотреть страшно. Как будто не в себе совсем. Ты с ней осторожней. Мать-то её чем кончила.

Удар был точным и безжалостным. Андрей не врал. Он просто не знал. И его бытовая, грубоватая тревога о Миле звучала куда убедительнее, чем все её тирады о стирании реальности. Катя растворилась не в деревне, а в больном воображении Милы. Всё стало на свои места — ужасно логичные, неопровержимые места.

Никита вернулся домой, но тишина в его комнате давила на уши. Он лёг на кровать и уставился в потолок. Перед ним стоял выбор, кристально ясный и невыносимый.

Путь первый, правильный. Позвонить её родственникам (если они есть), или в ту же больницу, или участковому. Сказать: «Человеку нужна помощь. Она опасна для себя. У неё наследственное психическое расстройство, и оно обостряется». Сдать её. Спасти. Поступить как ответственный, взрослый мужчина. И навсегда стать для неё тем, кто предал, сдал её «им», стал частью системы, которая заточила её мать.

Путь второй, безумный. Продолжить играть в эту странную, пугающую игру. Делать вид, что верит. Копаться в прошлом, искать несуществующую Катю, сражаться с невидимым врагом. Рисковать… а чем, собственно? Своей репутацией? Рассудком? Но зато быть рядом. Быть тем, на кого она смотрит без дрожи, а с надеждой. Тем, кого она позвала в свой бред, потому что доверяет.

И тут, в самое сердце его раздумий, вкралась низменная, эгоистичная мысль. Она ему давно нравилась. Всегда. Эта странная, как будто не отсюда. Ее мысли всегда были вне деревни. Мечта вращались вокруг города. Раньше между ними была стена — её мечты об отъезде, её книги, её незримое превосходство. А сейчас эта стена рухнула. Она была слабой, запутанной, нуждалась в нём. По-настоящему. Впервые за все годы она смотрела на него не как на знакомого парня из соседнего дома, а как на опору. На единственную нить. И они проводили время вместе, наедине. Её рука в его руке, её голос, доверчиво рассказывающий самые тёмные свои страхи…

Разве это не то, о чём он подсознательно мечтал? Быть ей нужным?

Это было ужасно. Это было подло — пользоваться её болезнью, её слабостью. Но мысль о том, чтобы разорвать эту новую, хрупкую связь, причиняла почти физическую боль. Он представлял её глаза, если он приведёт врача.В них будет не предательство. В них будет подтверждение всех её кошмаров. И он станет тем самым «им».

«Ладно, — прошептал он в темноту. — Ещё немного. Совсем немного».

Он вытащил из кармана снимок, сделанный в архиве на телефон — ту самую фотографию её матери с тетрадью. Увеличил. Да, очень похоже. Он стёр снимок. Стер доказательство, которое слишком давило на него. Он решил стереть и свои сомнения. Всё списать на стресс, на совпадения, на мощное самовнушение чувствительной натуры.

Он выберет эгоистичную часть себя. Ту, что хотела быть её героем, даже если для этого придётся играть в её бред. Ту, что боялась потерять этот призрачный шанс быть рядом. Он закроет глаза на официальные диагнозы, на пропавшие фотографии, на несуществующую Катю. Он будет верить не в её историю, а в неё саму. И если она сходит с ума, он, возможно, сойдёт следом. Но сейчас, в этой тишине, этот выбор пах не жертвой, а мёдом запретной, долгожданной близости.

Он взял телефон и написал: «Держись. Завтра всё обсудим. Спи».

Ответ пришёл почти мгновенно: «Спасибо, что ты есть».

Никита выключил экран и повернулся к стене. Теперь он был не просто свидетелем. Он был соучастником. И его собственная реальность начала тихо, почти незаметно, давать трещину — не от мистики, а от выбора, который он только что сделал.