Меня не было. И тебя не будет..

Дом, в котором..

Утро пришло не светом, а ощущением тяжёлого похмелья после ярости. Я проснулась с ватной головой и стыдной мыслью: а что, если вчерашний бунт — просто истерика? Что если дневник прав, а я — сломанная игрушка, которая бьётся о стенки коробки?

Я почти убедила себя в этом, пока не открыла дневник. На левой странице ещё синели мои вчерашние, выведенные с нажимом строки: «ТЫ САМ НАЧАЛ ЭТУ ИГРУ. Я ЕЁ ЗАКОНЧУ». На правой, под свежей датой, аккуратным, безэмоциональным почерком, будто ничто не происходило, стояло:

«15 октября. Не ходи в старый дом у берёзы (тот, что ты называешь «домом Кати»). Сегодня там живёт ОНО. ОНО не спит. ОНО ждёт, когда кто-то войдёт в его ловушку. Особенно тех, кто задаёт вопросы. Займись лучше огородом. Или сходи к Никите. Будь умной. Будь тихой. Живи долго.»

Это был не просто запрет. Это была насмешка. «Будь умной. Будь тихой.» Словно дразнили ребёнка. А фраза «живёт ОНО» — детская страшилка, которую ей пытались подсунуть вместо настоящего объяснения.

Именно это и добило последние сомнения. Страх испарился, оставив после себя холодную, ясную решимость. Они боялись. Боялись, что я пойду. Значит, там есть что-то, что им нужно скрыть. Может, даже… Катя? Не стёртая, а спрятанная?

Мысль была безумной. Но все мысли сейчас были безумными. Разница лишь в том, какие из них ведут к действию.

Я позвонила Никите.

—Никит, мне нужна помощь. Осмотреть один дом. Тот самый, у берёзы, — я старалась держать голос ровно, почти деловито.

Последовала пауза, в которой слышалось тяжёлое дыхание.

—Мил… Может, не надо? Вчера в больнице… Ты себя неважно чувствуешь.

—Именно поэтому надо, — я не позволила ему договорить. — Я пойду одна, если ты откажешься. Но я иду.

Он помолчал. Я слышала, как он вздыхает — тот самый вздох человека, который видит, как друг тонет, и уже не знает, кидать ли спасательный круг или плыть за ним ко дну.

— Я пойду одна, если ты откажешься. Но мне будет спокойнее с тобой, —сказала я чуть мягче.

Он подъехал через сорок минут, выглядел помятым, будто не спал.

—И что мы там, по-твоему, ищем? — спросил он, едва я села в машину. Он не смотрел на меня, уставившись на дорогу.

—Не ищем. Смотрим, — поправила я. — Дневник запрещает туда ходить. Значит, надо идти.

Никита лишь сжал губы и тронул машину с места.

День был пасмурный, и заброшенный дом казался ещё более мрачным, чем в день моего обморока. Он не просто стоял — он присыхал к земле, как струп на живой коже. Резные наличники были цвета мокрого пепла. Крыша над крыльцом сложилась внутрь, словно под тяжестью невидимого снега. Окна, не просто выбитые, а будто выплюнувшие стёкла наружу, зияли чёрными дырами. Берёза рядом склонила ветви так низко, что они касались покосившегося конька крыши, пытаясь удержать строение от окончательного падения.

Под ногами хрустела не прошлогодняя листва, а что-то другое — возможно, труха от сгнивших брёвен, смешанная с битым кирпичом. Воздух был густым и влажным, с явным, въедливым запахом прелой древесины и сладковатой, тошнотворной гнили, похожей на запах забытых в погребе яблок. Но под этим чувствовался ещё один аромат — сухой, пыльный, как от старых книг, которые давно никто не открывал.

Никита первым подошёл к двери. Она не была заперта, просто прикрыта. Он толкнул её плечом, и та с жалобным скрипом поддалась, выбросив в лицо облако пыли.

—Послушай, этот дом в аварийном состоянии. Полы могут рухнуть, — Никита еще раз попытался меня остановить.

—Тогда будем осторожны, — я не собиралась так просто сдаваться.

Мы начали медленно осматривать дом изнутри, светя фонариком телефона по стенам. Внутри было темнее, чем следовало быть пасмурным днём.

—Ничего особенного, — сказал Никита, — Старая развалюха. Дожди, морозы. Всё. Даже бомжи здесь не ночуют — сыро.

—Подожди, — я остановилась посреди комнаты. — Ты не чувствуешь?

—Что?

—Запах. Не только гниль. Что-то ещё… Горьковатое. Как полынь. Или лекарство.

Никита напряжённо втянул носом воздух и покачал головой.

—Не знаю. Пахнет старым домом. Ты придумываешь.

Я не спорила, двинулась дальше, в соседнюю комнату. Здесь было пусто, если не считать груды тряпья в углу. Но на подоконнике я заметила странное: три еловые шишки, выложенные в ровный треугольник. Они были чистыми, будто их специально протёрли, а не принесло ветром.

—Никит, посмотри.

Он подошёл, посветил.

—Шишки. Их мог кто угодно натаскать. Сороки, белки. Или дети, если они сюда лазили.

—Но они вымыты, — настаивала я беря одну в руку. Она была холодной и неестественно гладкой. — Их специально так положили.

—Может, и специально. Кто-то вроде тебя, кто любит видеть знаки, — его голос стал резче. — Мила, давай уже…

Он не договорил. Его луч света скользнул по дальней стене и замер. Стена была чистой. На фоне всеобщего разрушения участок штукатурки размером с книгу был аккуратно зачищен от обоев и плесени. А на этой чистой поверхности кто-то углём или грязным пальцем начертил стрелку. Она указывала вниз, в темноту угла, где половицы были сорваны, открывая чёрный провал в подпол. Мы подошли ближе. Пахнуло землёй, холодом и сладковатой гнилью. Никита наклонился, посветил в дыру.

—Ничего. Глубоко. Но эти доски…

Доски, обрамлявшие лаз, были покрыты глубокими, параллельными царапинами, будто по ним долго и методично скребли чем-то очень твёрдым. Не гвоздём, а чем-то другим.

— Когти, — выдохнула я.

— Крысы! — почти крикнул Никита, выпрямляясь. Его лицо было бледным. — Крысы точат зубы о дерево, это известный факт! Всё, Мила, хватит. Это не ловушка, это гнилой пол в заброшенном доме. Пойдём. Сейчас же.

Он схватил меня за руку выше локтя, сжимая так, что стало больно. В его глазах читался уже не скепсис, а настоящий, животный страх — не за себя, а за.меня? Мой рассудок?

Я позволила ему вытащить себя в прихожую, к выходу. Но на пороге вырвалась и обернулась в последний раз. В полумраке дальней комнаты, в том самом углу, куда указывала стрелка, тень колыхнулась. Не от движения света. Она сама по себе — густая, маслянистая, на мгновение отлила зелёным, как гниющий лесной мох, и снова слилась с темнотой.