Меня не было. И тебя не будет..

Пустота

Утро было тихим и хрустальным от первого, по-настоящему крепкого заморозка. Я проснулась от странного ощущения — тяжести и тепла на плече. Открыв глаза я осознала: это рука Никиты. Он лежал на спине, но его правая рука, тяжелая и беззащитная во сне, лежала поверх одеяла, обнимая меня за плечо. Неловко, по-дружески, но с несомненной интимностью этого доверенного жеста. На миг всё отступило — дневник, страх, пропажи. Осталось только это тёплое давление и его спокойное дыхание рядом.

Я осторожно, как дикарка в чужом племени, выбралась из-под одеяла, не потревожив его. Растопила печь, наблюдая, как язычки пламени оживляют мертвенные угли. Пока кипел чайник, я накинула куртку и вышла на крыльцо подышать ледяной, колючей свежестью.

И замерла.

На тонком, серебристом инее, покрывавшем ступеньки и половицы крыльца, отпечатались следы. Четкие, не растаявшие. Не мой маленький след, и не грубый след Никитиных ботинок, которые стояли внутри. Это были другие. Три разных пары. Одна — мелкий, частый узор, как у женских валенок. Вторая — крупный, с глубоким протектором, мужской. Третья — совсем странная, с почти гладкой подошвой и отчетливым острым носком.

Они не просто стояли. Они образовывали полукруг, обращённый к двери. Как будто кто-то приходил ночью, вставал и молча смотрел на спящий дом. И ушёл. А иней, выпавший под утро, сохранил их визитную карточку.

Ледяной комок страха, который я растопила вчерашней яростью, снова сформировался в горле. Я отшатнулась назад, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, глотая воздух.

Дневник. Он лежал на столе. Я подошла, почти не чувствуя ног, и открыла его. На странице, датированной 16 октября, почерк был мой, но интонация… Интонация была новой. Не угрожающей, не насмешливой. Усталой и почти жалостливой.

«Привет, Мила.

Почему ты не слушаешь меня? Я же хочу тебе добра. Хочу тебя спасти.

Не ходи в подвал. Даже не думай об этом. Ты не представляешь, что там.

За тобой начали следить. Серьёзно. Три пары глаз. И это только начало.

Не доверяй никому. Даже Никите. Ты знаешь, почему он остался? Потому что ЕМУ велели. Чтобы ты никуда не ходила одна. Чтобы докладывать.

Сегодня пойдёшь в магазин. И поймёшь. Продуктов больше нет. Ты сама всё отрезала.

Это твой последний шанс. Сожги меня. И живи. Тихо.»

Я не закричала. Не стала рвать страницы. Я села и засмеялась. Тихо, истерично, давясь этим смехом. «Чтобы докладывать»… Это было гениально подло. Это било в самое больное, в зарождающееся чувство, которое согрело меня прошлой ночью. Этот дневник учился. Он перешел от прямых угроз к точечной диверсии. Он стремится не напугать, а изолировать. Оставить в абсолютном одиночестве.

Шум из спальни заставил меня вздрогнуть. Никита вышел, потягиваясь, с помятым, сонным лицом.

—Что случилось? Ты… плачешь?

—Нет, — я быстро вытерла глаза. — Смотри.

Я молча показала пальцем на следы за окном, потом раскрыла перед ним дневник. Он прочитал. Его лицо стало каменным. Он вышел на крыльцо, сам осмотрел отпечатки, вернулся, хлопнув дверью.

—Это мог быть кто угодно. Соседи, которым не спится…

—Три разных соседа? Вставшие в полночь, чтобы хором посмотреть на мой дом? — мой голос сорвался.

—Ладно, — сдался он, проводя рукой по лицу. — Ладно, это странно. Но про меня… Мил, ты же не веришь этому?

Он смотрел на меня с такой искренней, раненой тревогой, что вера в написанное пошатнулась. Но дневник никогда не врал о фактах. Только интерпретировал.

—Я не знаю, — честно сказала я. — Но я верю в то, что он написал про магазин. Пойдём проверим?

Мы позавтракали бутербродами с сыром, допили вчерашний чай. Вышли вместе.

Деревня, обычно лениво просыпавшаяся к полудню, в это утро была на ногах. У колодца стояла кучка мужиков, они замолчали и проводили нас долгим, оценивающим взглядом. Баба Нюра, копаясь у себя в палисаднике, выпрямилась и беззвучно следила за нами, пока мы не скрылись за поворотом. Даже дети, игравшие у магазина, замерли, уставившись на нас пустыми, недетскими глазами.

В магазине было пусто. Действительно пусто. Здесь словно отсутствовала сама жизнь. За прилавком сидела Марина, продавщица, и вязала. На её лице была натянутая, слишком широкая улыбка.

—Мил, Никит! Доброе утро! Что нужно?

Я обвела взглядом полки.

Они не были просто полупустыми. Они были пустыми. В мясном отделе — ни кусочка, даже костей. На полках с крупами — несколько пакетов с самой дешёвой пшенкой. Консервы, молоко, хлеб — всё исчезло. Оставалось только то, что берут в последнюю очередь: уксус, лавровый лист, дешёвые карамельки.

—Марин… где всё? — тихо спросил Никита, ошеломлённый.

—А раскупили! — звонко, с той же неестественной радостью ответила Марина. — Ещё вчера вечером такой ажиотаж был! Все готовиться стали, зима ведь на носу. Следующий привоз… ой, даже не знаю. Диспетчер сказал, через неделю, не раньше. Может, и позже. Дороги, понимаешь.

Она говорила это, глядя прямо на меня, и её глаза были плоскими, стеклянными, как у рыбы на прилавке, которой тут не было.

Мы вышли, не купив ничего. Давление тишины снаружи было ещё невыносимее. По дороге домой мы не встретили ни души. Будто деревня вымерла или спряталась по домам, наблюдая из-за штор.

— Они отрезали нас от еды. На неделю. Или больше.

— Это бред, — пробормотал Никита, но уже без прежней уверенности. — Они не могут… Это же просто магазин.

—Это не просто магазин, — перебила я. — Это последняя ниточка к внешнему миру. И они её перерезали. Потому что я полезла не туда. Потому что ты со мной.

Я посмотрела на него. На его сломанное, растерянное лицо. Дневник советовал не доверять. Система пыталась нас рассорить. Это было её самым мощным оружием.

—Никита, — мой голос прозвучал тихо, но твёрдо. — Они хотят, чтобы мы поверили, что мы враги. Чтобы я выгнала тебя, или ты сдал меня как сумасшедшую. Это их ход. А наш ход — не играть по их правилам.