Меня не было. И тебя не будет..

Граница

Мы молча шли обратно, и каждый шаг по хрустящей вечерней траве отдавался в ушах оглушительным грохотом. Мое тело помнило не страх, а тот физический контакт – вязкое, желеобразное сопротивление черноты, её безжалостный холод, лишающий пальцы чувствительности. Это был не сон, не галлюцинация. Это была плоть мира, вывернутая наизнанку.

Мой дом, когда мы втиснулись внутрь и заперли дверь на все щеколды, не показался убежищем. Он казался хлипкой декорацией, бумажным экраном, за которым дышит та же чернота. Никита, не говоря ни слова, начал передвигать мебель – тяжелый дубовый стол припер дверь, стулья легли под ручки окон.

– Это не поможет, если они решат войти, – я поняла, что мой голос лишился всех эмоций.

– Поможет нам понять, что они вошли. – отрезал Никита, и в его тоне явно прозвучала тревога.

Мы растопили печь, но её тепло больше не согревало. Холод из подвала въелся в мои кости. Я машинально поставила чайник, а сама села за стол и открыла дневник. Страница с датой 16 октября была исписана до конца, но под старыми записями угрожающим предупреждением синели новые строчки, будто их дописали только что:

«Ты прикоснулась. Глупая. Теперь ОНО знает твой вкус. ОНО запомнило тепло. Оно будет жаждать больше. Ты открыла дверь не в ту сторону. Теперь дверь откроется сама. Скоро. Ищи символ. Там, где спят забытые. Он покажет путь к сердцу. Или станет твоей могилой. Выбора больше нет. Теперь ты участник. Добро пожаловать в круг.»

– Никита, – позвала я, и мой голос дрогнул. Он подошел, прочитал. Его лицо окаменело.

– Круг. Как те, что на дощечках. Значит, мы правы. Это система. Ритуал. А мы… мы только что вписали себя в их список. Стали участниками.

– Где спят забытые? – я лихорадочно листала пустые страницы, ища новые подсказки. – Это… кладбище? Или тот барак в лесу, где раньше лесники жили?

– Символ, – пробормотал Никита, вглядываясь в текст. – Спираль, уходящая в точку. Мы видели его на стене у… у той двери. Он замолчал, осознавая. – Он ведет к сердцу. К источнику этого… всего. Или это ловушка, чтобы добить нас.

Мы замолчали, слушая, как воет ветер в печной трубе. В его завывании нам чудились теперь другие звуки – далекие, ритмичные шаги по мерзлой земле, шелест множества ног по опавшей листве.

– Мы не можем ждать, – сказала я, закрывая дневник. – Если они придут сюда, мы в ловушке. Если «дверь откроется сама»… мы должны быть не здесь. Мы должны найти этот символ первыми.

– Сейчас ночь, – возразил Никита, но без прежней уверенности. – В лесу…

– В лесу сейчас то же, что и в подвале. Только больше. И если Андрей ушел туда и не вернулся…

Мы смотрели друг на друга через пламя керосиновой лампы. Страх был, но его перекрывало нечто большее – азарт. Азарт загнанного зверя, который, отступая к обрыву, вдруг решает прыгнуть не вниз, а в сторону, в неизвестную темноту, где, возможно, есть тропа.

– Соберемся на рассвете, – решил Никита. – Возьмем все, что может пригодиться. Еду, фонари, нож…

– И дневник, – добавила я. – Он часть системы. Он может… реагировать. Или его могут отслеживать. Но без него мы слепые.

Мы легли, не раздеваясь, прислонившись спинами друг к другу, как два часовых. Сон не приходил. Я чувствовала легкое, навязчивое покалывание в кончиках пальцев той руки, что коснулась черноты. Я поднесла их к свету лампы. Кожа была чистой, но вена под ней казалась чуть темнее, будто по ней текла не кровь, а тень.

– Никит, – прошептала я в темноту. – Что бы ни было… спасибо, что ты здесь.

Он не ответил словами. Просто нашел мою руку и сжал. Его ладонь была шершавой, твердой и бесконечно реальной. В этом прикосновении была клятва. Последняя граница между нами и безумием мира.

За окном, в кромешной тьме деревни, где-то на окраине, завыла собака. Одинокий, протяжный, полный нечеловеческой тоски вой, который оборвался так же внезапно, как и начался. А потом воцарилась тишина. Та самая, что бывает перед бурей.

Мы лежали и ждали рассвета. Теперь мы были не просто свидетелями или жертвами. Мы были участниками. Игра вступила в свою финальную, самую опасную стадию. А следующей клеткой на этой доске был лес, где спят забытые и где на стенах древних, заброшенных мест начертан символ, ведущий к сердцу тьмы.

Утро не принесло покоя. Холод от черноты, казалось, выморозил что-то внутри меня, оставив вместо страха пустое, звенящее пространство, готовое наполниться новой, чудовищной реальностью. Дневник лежал на столе открытым, и фраза «Добро пожаловать в круг» пылала в сознании.

Я проснулась с чёткой, как льдинка, мыслью: нужно понять, куда ушёл Андрей. Не просто «в лес» — а в какое именно место. Лес большой. Но раз он ушёл от старого дома, значит, там есть тропа.

—Я хочу пройтись до места, где мы вчера потеряли Андрея из вида. Вдруг что-то найдем?

Никита нахмурился, но ничего не ответил. Я приняла это за молчаливое согласие.

После легкого завтра мы стали собираться. Взяли только самое необходимое: фонарь, нож, телефон. Не рюкзаки — это выглядело бы как бегство.Сложили все в карманы курток. Мы вышли, стараясь идти спокойно, будто на обычную прогулку.

Деревня вела себя тихо. Слишком тихо. Как будто затаила дыхание, наблюдая. Мы миновали дом Кати — вернее, то, что от него осталось. Я внимательно смотрела под ноги. На мёрзлой земле действительно виднелись чёткие следы — не только наши вчерашние и следы Андрея. Были и другие, более старые, все ведущие в одну сторону: вглубь леса, от задней стены дома.

—Вот оно, — показала я пальцем. — Все уходят по одной тропе.

—Как на работу, — мрачно пошутил Никита. — Пойдём по ней?

—Сначала — до конца деревни. Нужно понять, есть ли на той стороне что-то похожее. Может быть найдем какие-то знаки.

Мы двинулись дальше, миновав последние избы. Вскоре мы обнаружили схожую тропу, протоптанную многими ногами, вела она к узкой просеке между высоких, молчаливых елей. Это была формальная граница между полем и лесом. Но что-то здесь было не так.