Меня не было. И тебя не будет..

В лесу

Мы лежали в темноте, не шевелясь, пока тот голос не растворился в ночи так же внезапно, как и появился. Тишина, наступившая после, была ещё страшнее — звенящая, напряжённая, как тетива лука перед выстрелом. Я повернулась к Никите.

—Спи, — прошептал он, не открывая глаз. — Я подежурю.

Я хотела возразить, но усталость накрыла меня тяжёлой, чёрной волной. Не сон, а забытьё, в котором время потеряло смысл.

Меня разбудил не звук, а его отсутствие. Полная, абсолютная тишина. Ни ветра, ни скрипа дома, ни даже собственного дыхания. Я открыла глаза. Никита сидел на краю кровати, напряжённый, как пружина, и смотрел в окно.

—Что? — едва выдавила я.

—Слушай, — он повернул ко мне бледное лицо.

Я слушала. И поняла. За окном не было ничего. Ни шороха, ни зова. Даже привычный, фоновый гул тишины исчез. Будто мир за стенами дома перестал существовать, оставив нас в звуковом вакууме.

—Они замерли, — сказал Никита. — Ждут чего-то. Или кого-то.

Мы не стали мешкать. Эта мёртвая тишина была хуже любого зова. Мы встали, надели рюкзаки. Их вес на плечах был ужасно реальным и успокаивающим. Я проверила карман — дневник на месте, его уголок впивался в ребро.

Мы вышли в предрассветный мрак. Воздух был ледяным и неподвижным. Улицы были пусты. Не просто безлюдны — они выглядели законсервированными. Ни света в окнах, ни дыма из труб. Деревня была музеем под открытым небом, экспонаты которого разбежались.

Мы шли быстро, не скрываясь. Наши шаги гулко отдавались в каменной тишине. Лес впереди, куда вела та самая тропа, был тёмным пятном. Мне стало страшно. Но усилием воли я оставила этот страх позади, в той неестественной, вымершей нормальности.

Мы дошли до старого дома. Тропа за ним была хорошо видна даже в полутьме — протоптанная, утрамбованная тысячами ног. Она уходила в чащу. Мы переглянулись. Никита кивнул.

Первый шаг под сень деревьев был как переход в другую стихию. Воздух снова обрёл звук — шелест хвои под ногами, далёкий крик невидимой птицы. И запах — влажной земли, хвои и того самого, сладковато-горького аромата, что был в подвале.

Мы шли, ориентируясь по тропе и редким лучам рассвета, пробивавшимся сквозь плотный полог. Лес был густым, но не диким. Попадались странные метки — зарубки на деревьях, сложенные пирамидкой камни. Однажды мы нашли на развилке ленту, привязанную к ветке. Она была ярко-красной и неестественно новой.

—Указатели, — пробормотала я.

—Или хлебные крошки, чтобы заманить глубже, — ответил Никита, но шаг его не замедлился.

Мы шли около часа, когда тропа вывела нас на поляну. Или то, что от неё осталось. В центре, среди молодой поросли, стояли развалины. Не дома, а чего-то большего — длинное, низкое здание из тёмного кирпича, с пустыми глазницами окон и провалившейся крышей. Над полуразрушенным входом висела табличка, покрытая мхом и ржавчиной. Я подошла ближе, смахнула грязь. Слово «ЛЕСНИЧЕСТВО» читалось с трудом, а под ним — даты, стёршиеся почти полностью.

—Заброшенная контора лесников, — сказал Никита, осматриваясь. — Годами тут никто не был.

—Но тропа ведёт сюда, — возразила я.

Мы обошли здание. С задней стороны, у самой стены, земля была чистой — ни травы, ни опавшей хвои. А на самой стене, на облупившейся штукатурке, кто-то вывел углём тот самый знак. Спираль, уходящая в точку. Рядом с ним — свежая, ещё не засохшая глиняная чаша, а в ней — горсть ягод, уже сморщенных от мороза.

— Жертвоприношение какое-то, — с отвращением произнес Никита. — Или подношение.

Значит, «ОНО» здесь. Или его слуги. Я почувствовала, как дневник на груди стал чуть теплее, будто отозвался на близость символа.

Мы вошли внутрь. Разруха была полной. Но в дальнем углу, под самой крышей, где ещё держались балки, висел предмет. Старый, пыльный, но узнаваемый. Противогаз. Советский, с круглыми стеклянными глазами. Он болтался на гвозде, будто его повесили вчера.

А под ним, на полу, лежала потрёпанная тетрадь в клеёнчатой обложке.

Я подняла её. Страницы были исписаны тем же неровным, судорожным почерком, что и записи в подвале. Но здесь текст был связнее. Это был дневник. Последнего лесника? Или одного из тех, кто «ушёл»?

Я открыла наугад.

«...говорят, что если долго слушать шепот сосен, то начнёшь понимать. Я смеялся. А теперь сам слышу. Он говорит, что земля устала от нас. Что она хочет покоя. Что нужно вернуть долг...»

«...Васьки больше нет. Пришли утром, сказали — уехал. Но я видел, как он шёл в чащу. Он не оглянулся. Его лицо было пустым, как у спящего. Мария говорит, что у неё болит голова. Что ей снятся корни...»

«...нашел яму за старым колодцем. Не яму — врата. Там темнота, которая не кончается. Он говорит, что это и есть путь к покою. Что все, кто устал, могут пройти. Я устал. Боюсь...»

Последняя запись была датирована десять лет назад. И обрывалась на полуслове.

Я подняла глаза на Никиту. Он смотрел на противогаз.

—Зачем он здесь? — спросил он, но вопрос был риторическим.

В этот момент снаружи, далеко в лесу, раздался звук. Не голос. А низкий, вибрирующий гул, будто где-то зазвучала огромная, древняя труба. Он прокатился по земле, заставив дрогнуть пол под нашими ногами.

И в ответ на него, со всех сторон, из глубины леса, послышались шаги. Множество шагов. Тяжёлых, неторопливых, направляющихся сюда.

Они не скрывались. Они шли, чтобы забрать то, что принадлежало им по праву. Двух чужаков, посмевших дойти до самого сердца их тайны.

Я судорожно сунула тетрадь лесника в рюкзак. Наша разведка внезапно закончилась. Теперь началось бегство. Или последний бой. Всё зависело от того, успеем ли мы найти «врата» раньше, чем они найдут нас.

—Назад по тропе! — выдохнул Никита, хватая меня за руку.

Но было уже поздно. Из-за деревьев, в сером свете рассвета, стали появляться фигуры. Они выходили молча, без спешки, и вставали по краю поляны, образуя непроницаемое кольцо. Я узнавала их — соседи, знакомые, те, кого видела каждый день у колодца или в магазине. Но теперь их лица были лишены всего человеческого. Не злобы, не ненависти — просто пустого, сосредоточенного внимания, как у рабочих, выполняющих давно заученную задачу. Среди них я увидела и деда Никифора, и Марину-продавщицу, и мать Никиты. Её глаза смотрели прямо на сына, но в них не было ни капли тепла.