Меня не было. И тебя не будет..

Двое в комнате

Все случилось слишком быстро. Нас взяли молча и методично, как отработанный сценарий. Когда Никита бросился на бабу Нюру, из неподвижного круга жителей выступило трое — двое мужчин и женщина. Их движения были лишены злобы, лишь холодная, нечеловеческая эффективность. Они скрутили Никите руки за спину, пока он отчаянно сопротивлялся. Я попыталась вцепиться в одного из них, но меня отшвырнули так легко, будто смахнули соринку.Мои руки связали той же грубой верёвкой, что впивалась в запястья Никиты.

Баба Нюра наблюдала, опершись на посох.

— Не тратьте силы, — сказала она безразлично. — Всё решилось. Вы нам нужны. Для полноты круга.

Нас не повели, а понесли, как мешки, обратно к развалинам лесничества. В небольшой комнате с зарешеченным окном нас усадили на пол и скрутили веревки еще и на лодыжках. Прежде чем захлопнуть дверь, баба Нюра задержалась на пороге. Её взгляд скользнул по нашим лицам.

—Ночью будет обряд соединения, — сообщила она просто, как о погоде. — Лес примет новые ветви. А утром вы проснётесь другими. Спокойными. Забудете эту суету, эти страхи, эту… боль от собственной неустроенности. Забудете друг друга. Станете частью целого. Это милость. Сопротивляться — лишь продлевать муки.

Дверь захлопнулась. Ключ повернулся дважды.

Первое, что нарушило гнетущую тишину, — рывок Никиты. Он попытался встать, но связанные ноги подвели, и он чуть не рухнул на пол.

—Вот блин! — его голос сорвался на шёпот, полный ярости и бессилия.

—Не трать силы, — тихо сказала я, облокотившись на стену и смотря на свои переплетённые верёвкой лодыжки. — Они всё продумали.

Молчание снова сгустилось, но теперь оно было другим — обжигающим от сказанных слов бабы Нюры. Забудете друг друга.

—Она… она говорила правду? — наконец спросил Никита, не глядя на меня, уставившись в трещину на полу.

—Какая часть? — я горько усмехнулась. — Про то, что я неудачница? Что всё, за что берусь, рассыпается? Да. Это правда, которую я ношу в себе. Город, работа… даже здесь, даже попытка что-то понять закончилась вот этим. —я дёрнула ногами, верёвка врезалась больнее.

—Это не ты! — он резко повернулся к мне. — Это они так говорят. Находят самое больное и давят.

—А разве не так? — мой голос дрогнул. — Посмотри на нас, Никит! Мы связаны, а они там готовят какой-то кошмар. И всё потому, что я не смогла просто сжечь дневник и жить тихо, как все! Потому что я втянула тебя в это!

В дневнике появилась новая запись. Там говорится, что выход там, где страшнее всего. Где страшнее всего? — я начала ощущать как отчаяние встает комом в горле. — Здесь? В том, что они собираются сделать? Или… или весь этот мир — деревня, лес, эти пустые люди — и есть самое страшное? И выход тогда… он в его центре? Или в том, чтобы перестать его бояться?

—Это как… замкнутый круг поражений, — стала размышлять я вслух. — Как будто все мои страхи материализовались и заперли меня здесь. И чтобы выйти, нужно не найти дверь. Нужно… перестать быть тем, кого можно запереть. Но как? Как перестать бояться, когда страх — это всё, что у тебя осталось?

Никита слушал. Он не перебивал пустыми утешениями. Его присутствие, его упрямая, молчаливая вера в меня, даже когда я сама в себя не верила, поражала. Он был доказательством, что не всё в моем мире было провалом.

—Ты всё ещё веришь, что это твоя вина? Что Катя, что я… что всё это из-за тебя?

Я не ответила, лишь сжалась сильнее.

—Мил, посмотри на меня.

Я медленно повернула голову. В полутьме его лицо было бледным пятном, но глаза ловили нежные лучи солнца.

—Ты сказала, что все твои попытки заканчивались ничем. Давай посчитаем. Ты пыталась уехать. Да, не получилось с первого раза. Разве это конец?

—Это провал, — выдохнула я.

—Провал — это когда ты сдаёшься. Ты сдалась? Когда нашла этот дневник, ты могла выбросить его. Сдалась бы?

—…Нет.

—Когда все начали говорить, что Кати не было, ты могла поверить им и забыть. Сдалась?

—Нет! Но посмотри, к чему это привело! — мой голос сорвался, и я попыталась выдернуть руки из верёвки.

—Это привело нас сюда. Связанными. И что? Ты считаешь, это конец? Твоя мать… она, наверное, тоже думала, что нашла конец. И сдалась. И стала частью… этого. —Он кивнул в сторону двери, за которой слышался нарастающий гул.

—Я боюсь стать как она, — прошептала я, и это признание вырвалось само, обнажённое и горькое.

—А я боюсь, что ты перестанешь быть собой. Даже если эта твоя «неудачница» — какой ты себя видишь. Потому что эта «неудачница» — единственная, кто здесь вообще что-то делает. Кто ищет правду. Кто не соглашается на их тишину.

Он помолчал, давая словам просочиться.

—Ты говорила про дневник. «Выход там, где страшнее всего». Где тебе страшнее всего, Мила? Прямо сейчас.

Я замерла. Где? В этой комнате? В ожидании неизвестного ритуала? В мыслях о том, что с Никитой что-то сделают?

—Мне страшно за тебя, — сказала я честно.

—А за себя?

—Мне страшно стать никем. Как они. Забыть всё. Забыть… тебя. Мне страшно, что моё самое большое достижение — это тихий провал, о котором никто даже не вспомнит. Как будто меня и не было. Как Кати.

Слова, наконец высказанные вслух, повисли в воздухе.

—А если твоё самое большое достижение — не работа в городе, а то, что ты прямо сейчас не сломалась? — голос Никиты стал твёрже. — Что ты, связанная, в этой конуре, всё ещё ищешь выход? Что ты заставила меня, такого упёртого прагматика, поверить в эту чертовщину и пойти с тобой до конца? Разве это не сила? Ты думаешь, у всех хватило бы на это духа?

Я смотрела на него широко раскрытыми глазами.

—Но все мои страхи… они настоящие. Я действительно всё проваливала.

—А кто не проваливает? — он почти улыбнулся, но улыбка получилась кривой. — Я провалил попытку нас защитить. Прорвать их круг. Значит, я тоже неудачник? И теперь мне надо сдаться?

—Нет! Ты боролся!