Меня не было. И тебя не будет..

Ритуал

Никита молча подошёл к двери, прильнул ухом к дереву. Снаружи, за стенами лесничества, гул перерастал в ритмичное, нарастающее песнопение. Не слова, а звуки — низкие, гортанные, исходящие будто из самой земли. Воздух в комнате стал густым и тяжёлым, стало трудно дышать.

— Они начинают, — сказал он, отходя. — Что бы ни собирались сделать, времени почти не осталось.

Я закрыла глаза. Страх был огромным, тёплым и живым. Но сейчас я ощущала его иначе — не как врага, а как часть себя. Ту самую часть, что всё время кричала о неудачах, о провалах, о том, что я — ошибка.

«Прими это, — шептал Никита. — Посмотри на это». Я попыталась.

Я представила свой страх — не абстрактную тьму, а конкретные образы: провальное собеседование, пустые полки магазина, пустые глаза матери на фотографии. Каждый был как острый камень, который я носила в себе. И вместо того чтобы отталкивать это, я позволила этому быть. Они причиняли боль. Но они не убивали. В этой боли была странная, горькая ясность.

— Дневник, — сказала я, открыв глаза. — Он писал: «Ищи символ. Там, где спят забытые».

Никита кивнул, вспомнив знак на стене. — Спираль. Здесь, в этом здании.

— «Он покажет путь к сердцу. Или станет твоей могилой». Это не про место. Это про выбор. Как в подвале — дверь в черноту. Можно увидеть в ней конец. А можно… шагнуть. Потому что другого пути нет.

— Ты предлагаешь найти этот символ здесь и… что?— в голосе Никиты не было насмешки, только сосредоточенность.

— Я предлагаю перестать быть жертвой их сценария. Они ждут, что мы будем бояться. Что сдадимся. А что, если мы сами пойдём на их ритуал? Не как пленники, а как… участники на своих условиях. Чтобы увидеть «сердце».

Это была безумная идея. Но все идеи сейчас были безумными.

Никита потянулся к своему рюкзаку, который валялся в углу — его, как и мой, принесли и бросили здесь после поимки. Он вытащил потрёпанную тетрадь лесника, которую мы нашли ранее.

— «Он говорит, что земля устала… что нужно вернуть долг», — пробормотал он, листая страницы. — И вот это: «нашел яму… не яму — врата. Там темнота, которая не кончается». Что если «сердце» — это и есть эти врата? Источник всего этого? То самое «ОНО»?

— А символ — ключ к нему. Или… выключатель, — сказала я, встала, подошла к маленькому окну. Вдалеке, сквозь деревья, мелькал трепещущий оранжевый свет костра. Фигуры в странных, обвислых одеждах двигались вокруг него медленным, синхронным хороводом. — Их ритуал — это попытка открыть эти врата ещё шире? Или подкормить то, что за ними?

Внезапно дневник на моей груди, во внутреннем кармане куртки, дрогнул. Не физически — это было ощущение, будто внутри меня шевельнулась спящая змея. Я вытащила его. Обложка была тёплой, почти горячей. Я открыла его. На чистой странице, прямо на наших глазах, стали проступать строки. Не моим почерком. И не тем острым, бездушным шрифтом, что отвечал мне раньше. Это были неровные, дрожащие буквы, будто писались с огромным усилием.

«КРОВЬ. ЗНАК. ВРАТА. ОНИ ОТКРЫВАЮТ ЕГО КРОВЬЮ СТРАХА. ВАШЕГО СТРАХА. ОН ИХ ПИТАНИЕ. ОТРЕЖЬТЕ ПИТАНИЕ. СИМВОЛ НЕ НА СТЕНЕ. СИМВОЛ — ЭТО ВЫ. ВАШ ВЫБОР. КРУГ ИЛИ ЛИНИЯ. ОНИ ЖДУТ КРУГА. НАРИСУЙТЕ ЛИНИЮ.»

Текст написался и замер. Мы переглянулись.

— Это… кто это пишет? — спросил Никита.

— Не знаю. Но это не «ОНО». И не та сила, что вела дневник раньше. Это что-то третье. Слабее. Отчаянное.

«Кровь страха». Наш страх. Он питал то, что здесь происходило. «Отрежьте питание».

Я почувствовала, как что-то щёлкает внутри. Страх был ключом. Наша паника, наш ужас, наша вера в собственное поражение — всё это было тем горючим, на котором работал этот ужасный механизм. Мать, наверное, так и не смогла перестать бояться. Её страх, отчаяние одиночества — всё это стало пищей. И её «сломали», растворили в этом коллективном безмолвии.

— Я не хочу их кормить, — тихо, но чётко сказала я. — Я больше не хочу их бояться. Мы выйдем. Сами. Сейчас. Не будем ждать, пока они придут нас тащить.

— Дверь заперта, — констатировал он, но уже подходил к ней, осматривая петли.

— А окно?

Мы подбежали к зарешеченному окну. Решётка была старинной, кованой, вбитой глубоко в каменную кладку. Но время и сырость сделали своё дело — один из угловых прутьев отходил от стены, вокруг него осыпалась штукатурка.

— Помоги! — сказал Никита.

Мы ухватились за холодный металл оба. Уперлись ногами в стену. Напряглись. Мышцы горели, из горла вырвался хриплый стон. Снаружи песнопение нарастало, заглушая любой звук.

С треском, посыпав нас известковой пылью, прут вывернулся из стены. Потом второй. Образовался лаз, в который можно было протиснуться.

Первым полез Никита. Он выскользнул наружу, огляделся и прошептал:

— Чисто. Они все у костра. Давай!

Я передала ему рюкзаки, затем протиснулась сама. Кружева морозного воздуха ударили в лицо. Мы стояли у задней стены лесничества, в глубокой тени. В сотне метров от нас, на старой, заброшенной делянке, пылал огромный костёр. Вокруг него, взявшись за руки, медленно двигались жители деревни. Их лица в отсветах пламени казались вырезанными из тёмного дерева. А в центре круга, рядом с костром, стояла баба Нюра с тем же посохом. И перед ней лежало два пустых места — два грубых, тёмных половика, расстеленных на промёрзшей земле. Для нас.

Но теперь мы были не пленниками. Мы были диверсантами.

— Символ, — вспомнила я. — Нам нужен этот знак.

— На той стене, внутри, — кивнул Никита. — Но туда уже не вернуться.

Я огляделась. Мой взгляд упал на землю. У наших ног, на обнажившейся от хвои земле, кто-то палкой или пальцем начертил ту самую спираль, уходящую в точку. Свежую. Будто только что.

— Здесь, — прошептала я. Это была подсказка. От того самого «третьего» голоса в дневнике?

Баба Нюра подняла посох. Пение стихло. Наступила тишина, звенящая и напряжённая.

— Ведём их к нам! — крикнула она, и её голос, усиленный невидимым эхом, раскатился по лесу. — Пора соединить новые корни!