Меня не было. И тебя не будет..

Мир рушится

Побег из лесничества был не триумфом, а бегством раненых зверей. Мы не бежали, а сползали по склону, цепляясь за стволы, падая в колючий кустарник, пока не вывалились на знакомую тропинку за деревней. И тут остановились, потому что знакомое — перестало быть таковым.

Воздух был густым и безвкусным, как вата. Звуки — приглушёнными, будто наши головы обернули одеялом. Скрип веток под ногами, наше собственное тяжёлое дыхание — всё доносилось как из-за толстого стекла. Но страшнее было другое.

Краски смылись. Осенний лес, ещё вчера полыхавший багрянцем и золотом, теперь был грязно-серым, бурым, будто выцветшая старая фотография. Небо висело низким, белесым полотном без солнца. И деревня впереди… дома стояли, но они словно потеряли глубину. Резные наличники казались нарисованными на плоских фасадах. Окна были просто тёмными прямоугольниками, за которыми не угадывалось пространства комнат.

— Что с ней? — прошептала я, не в силах отвести взгляд от этого обесцвеченного макета.

— Она сохнет, — хрипло ответил Никита. Он вытирал кровь с рассечённой ладони, и смотрел не на дома, а на землю под ногами. — Как будто… питание отключили. Или его теперь едва хватает на самое необходимое.

Мы вошли в деревню. Тишина была абсолютной. Ни собачьего лая, ни скрипа колодца, ни голосов из-за заборов. Улицы были пусты. Но не в том смысле, что все попрятались. Они были пустыми — как декорации после того, как актёры и зрители разошлись.

Именно у старого колодца, с покосившимся воротом, мы нашли Андрея.

Он стоял. Просто стоял, лицом к моему дому, на краю заросшей бурьяном лужи. Поза была неестественно прямой, руки висели вдоль тела, пальцы слегка растопырены. Никита окликнул его. Потом подошёл ближе, осторожно дотронулся до плеча.

Андрей не шелохнулся.

— Эй, Андрей, ты чего? — Никита потряс его сильнее.

Тело качнулось, как манекен на слабом креплении, и снова замерло. Никита отшатнулся.

Я подошла, преодолевая волну тошноты. Лицо Андрея было застывшим, с открытыми глазами, в которых не было ни мысли, ни отражения неба. Цвет кожи — серовато-коричневый, с мелкими трещинками, как на высохшей глине. Но самое жуткое было внизу. Из-под подошв его прохудившихся ботинок, прямо сквозь резину, тянулись в землю тонкие, тёмные щели. Не корни — трещины. Будто он сам начинал растрескиваться и врастать в почву, становясь её продолжением. Воздух вокруг него не колыхался.

— Он не дышит, — сказал Никита, и его голос был полон не страха, а леденящего понимания. — Он… он больше не человек. Он стал частью пейзажа. Статистом. — Он посмотрел на меня. — Оно начинает забирать их по-настоящему. Когда они исполнят свою роль. Его роль была — отвести тебя в лес. Он это сделал. И теперь ему не нужна лишняя сложность. Только статика.

Я почувствовала, как ноги подкашиваются. Я отвернулась от этой леденящей скульптуры, которая ещё вчера была пьяным, живым парнем. Теперь он был памятником самому себе в этом умирающем мире.

Голод настиг нас уже в доме, когда мы пытались отдышаться за запертой дверью. Никита полез в рюкзаки.

— Надо поесть. Держаться.

Он вытащил банку тушёнки, купленную, казалось, в другой жизни. Крышка открылась с глухим хлопком. Внутри была не мясная ароматная масса, а что-то сухое, рассыпчатое, цвета грязной земли. Он потянул носом — запаха не было. Вообще. Ни мяса, ни специй, ни даже металла от банки. Он ткнул вилкой. Консистенция была как у мокрого песка.

— Попробуй воду из фляги, — сказала я, чувствуя, как слюна во рту становится липкой от отвращения.

Он отпил и тут же сплюнул в печь.

— Железо. Как будто ржавчину пью. И… пустота. Не утоляет.

Я открыла свою сумку, нашла шоколадный батончик. Обёртка была целой, но внутри, вместо ореховой плитки, лежал комок бледно-коричневой, безвкусной пасты, похожей на замазку. Я бросила его в ведро.

— Мы ничего не сможем съесть, — тихо заключила я. Но тут в голову мне пришла мысль. Может быть, спрятанные запасы все-таки уцелели? Ведь испорченная еда оказалась та, что мы носили с собой в лес. Я озвучила эту идею Никите и мы спустились в подвал. Наши скромные припасы остались целыми. Значит, мы можем жить еще пару дней.

— Давай разогреем хотя бы что-то. Я очень хочу есть. —Предложила я Никите и мы отправились на кухню.

Вечером мы попытались дежурить по очереди, но сон валил с ног как дубиной. Я, сидя у окна и вглядываясь в сумерки, вдруг поняла, что вижу их.

Они стояли. В каждом окне напротив, на каждом крыльце, у калиток. Неподвижные силуэты. Не прятались, не шептались. Просто стояли и смотрели в мою сторону. Десятки пар невидящих глаз, вросших в темнеющий фон деревни, как грибы на стволе мёртвого дерева. Это был не дозор. Это была демонстрация. Молчаливое подтверждение того, что пространство для манёвра исчезло. Они стали фоном. Предвестниками того, что ждёт меня и Никиту.

А ночью пришёл зов. Не из леса. Он звучал внутри дома, будто исходил от самих стен, от промёрзших углов.

Голос был мой. Мой собственный, но лишённый всякой теплоты, ровный, как голос автоответчика. Он нашептывал не угрозы, а констатации. Точные, как нож:

«…недостаточно опыта, к сожалению…» (голос HR-менеджера).

«…ты не справилась с тестовым заданием…» (редактор в журнале).

«…это не твоё место, девочка, здесь нужен стрессоустойчивый человек…» (владелец кофейни).

«…зачем рваться? Останься. Здесь твои корни. Здесь тихо. Здесь тебя никто не осудит за то, что ты — никто…»

Я вжалась в Никиту, который уже не спал, а слушал, широко открыв глаза. Он прижал мою голову к своему плечу, пытаясь заглушить звук физически. Но голос шёл изнутри моего черепа.

— Не слушай, — бормотал он. — Это не правда. Это твой страх, он говорит твоими же словами, но это не ты.

Я вытащила из кармана дневник. В темноте его страницы слабо светились, как фосфор. Я открыла его, не включая свет. Новый текст был коротким, рубленым, без даты. Как телеграмма из последнего штаба: