Меня не было. И тебя не будет..

Ты — твой самый злейший враг

Мы вышли перед самым краем сумерек, когда серый свет начинал густеть, превращаясь в синеву. Воздух был неподвижным и холодным.

Путь к дому Кати лежал мимо старого колодца. Андрей всё ещё стоял там. Но теперь его ноги, от ботинок и выше, до самых колен, полностью утратили сходство с человеческими конечностями. Они превратились в грубые, потрескавшиеся стволы темно-серого цвета, пронизанные бурыми, смолистыми прожилками. Он был похож на странную скульптуру, втягиваемую землей. От него веяло абсолютным покоем.

— Он стал частью декорации, — хрипло констатировал Никита, не останавливаясь. — Навсегда.

Мы ускорили шаг. И тут движение на крыльце соседского дома заставило нас присесть за забором. На крыльцо вышла Баба Нюра. Прямая, нестарая, она встала как часовой и медленно повернула голову в нашу сторону. Казалось, она видит сквозь доски. Её губы растянулись в плоской, беззубой улыбке.

Мы замерли. Через несколько секунд Баба Нюра скрылась в доме. Мы бросились бежать.

Внутри дома царила гнетущая тишина, нарушаемая только скрипом наших шагов по рассыпающемуся полу. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, тлением и тем сладковатым, лекарственным запахом страха. Свет фонарей выхватывал из мрака облупившиеся стены, зияющие дверные проёмы, ведущие в пустоту. Атмосфера физически давила.

Осторожно добравшись до комнаты с провалом в полу, я сделала шаг к чёрному квадрату лаза. И в этот момент из соседней темноты выплыла фигура.

Баба Нюра. Она преграждала путь к выходу.

— Куда спешите, пташки? — её голос был сухим шелестом. — Напрасно трудитесь. Ваши души уже здесь прописаны. Они уже наполовину — наши. Из плоти и страха. И из этого камня, в который они превращаются, вам уже не вырваться.

— Я знаю, что Катя здесь, — выпалила я, указывая фонарём на пол. Голос дрожал, но я держалась. — Не в комнатах. Глубже. Вы её спрятали.

Баба Нюра склонила голову набок.

— Катя обрела покой в фундаменте. Стала опорой. Для таких, как ты. Она приняла правду.

В этот момент из чёрного провала донёсся звук. Слабый, далёкий, искажённый — будто из другого мира, сквозь толщу воды. Неясный гул, сбивчивый ритм, похожий на прерывистый писк… Или на частые, торопливые удары? А может, это просто кровь стучит в висках от ужаса? И голос — или ей показалось? — тонкий, полный чужой боли: «…позовите…она шевелит пальцем..Мила, я тут…»

Звуки прозвучали и тут же исчезли, поглощенные тишиной дома. Я замерла, пытаясь понять, слышала ли я это на самом деле, или это игра моего напряжённого сознания. Но разобрать, понять смысл — не было времени.

Лицо Бабы Нюры исказилось. Не яростью, а чем-то более холодным — раздражением.

— Не вслушивайся в шепот пустоты, — резко оборвала она, и её голос, как хлыст, отсек хрупкую нить моего внимания. — Он зовёт лишь в одну сторону — вниз.

И тогда в дверных проёмах возникли силуэты. Они вышли из темноты беззвучно и начали сходиться в кольцо.

— Никита! — крикнула я.

Двое мужчин сомкнулись сзади. Их руки, сильные и нечувствительные, как тиски, впились в плечи Никиты. Он рванулся, но его оттащили, прижали к стене.

Из самого тёмного угла комнаты начала вытекать чернота. Густая, вязкая, поглощающая тусклый свет от фонаря. Она собиралась, сгущалась, принимая форму, и это была форма кошмара.

Существо было огромной, пульсирующей массой, напоминавшей осевшую, тяжёлую смолу или сгусток самой древней ночи. Оно почти касалось потолка низкой комнаты, и его очертания постоянно чуть колыхались, словно под поверхностью тёмной кожи перекатывались невидимые мускулы. Вместо глаз — два глубоких, абсолютно чёрных провала, которые не отражали и не поглощали свет, а просто были — порталами в ничто. Из этих провалов тянуло таким холодным, безвоздушным вакуумом, что взгляд соскальзывал, не в силах зацепиться.

Ниже — треугольный, растянутый в неестественно широкую, плоскую щель рот. Он не открывался и не закрывался, а просто существовал как шрам на ткани реальности. Внутри рта тоже не было ни зубов, ни языка, только та же бархатистая, бездонная чернота.

Из бледного подобия плеч свисали длинные, слишком длинные руки. Они были тонкими, почти паукообразными, и заканчивались не кистями, а чем-то вроде отростков, острых, костяных щупалец или спутанных, окаменевших корней. Этими "пальцами" Существо, не двигаясь, будто бы ощупывало воздух, оставляя за собой короткие, медленно рассеивающиеся дымчатые следы.

Но самое жуткое было в его "теле". В беспокойной поверхности черноты, как в грязном зеркале, на миг проступали и тут же тонули искажённые образы: светящиеся цифры таймера, фрагменты размытых, недовольных лиц (тот самый HR-менеджер? строгий редактор?), обрывки штампов на документах с печатью "ОТКАЗ", а иногда — просто мое собственное лицо, искажённое гримасой страха или отчаяния. Казалось, мои самые унизительные провалы, мое отчаяние и страх были вмурованы прямо в плоть этого существа, стали его строительным материалом.

Оно не дышало. Оно просто было, заполняя собой комнату, делая воздух ледяным и тяжёлым.

И из Существа, прямо в мое сознание, полился Голос. Это был голос, сотканный из всех моих внутренних сомнений, усиленный до вселенского масштаба.

«ЗАЧЕМ ТЫ БОРЕШЬСЯ? РАЗВЕ ТЫ НЕ УСТАЛА?»

Я почувствовала, как подкашиваются ноги и упала на колени. Давление было не физическим, а экзистенциальным — оно сплющивало волю.

«ВСЁ, ЧЕГО ТЫ КОСНЁШЬСЯ, РАССЫПАЕТСЯ. ВСЕ ДОРОГИ ВЕДУТ СЮДА. ЭТО — ТВОЁ ЕДИНСТВЕННОЕ МЕСТО. МЕСТО ТЕХ, КТО СДАЛСЯ. ЗДЕСЬ НЕ БОЛЬНО. ЗДЕСЬ ТИХО.»

Каждое слово било по самому больному. Оно звучало как окончательный приговор.

— Нет… — прошептала я, сжимая кулаки. — Это ложь…

«ЛОЖЬ — ЭТО ТОТ МИР, КОТОРЫЙ ТЕБЯ ВЫПЛЮНУЛ. ЗДЕСЬ — ПРАВДА. ГОРЬКАЯ, НО ЧИСТАЯ.

ТЫ — НИЧТО. И ТВОЁ ЦАРСТВО — НИЧТОЖЕСТВО. ПРИМИ ЭТО. ОБРЕТИ ПОКОЙ.»

В темноте на миг проступил образ — Катя, но не та, что могла кричать. Спокойная, умиротворённая, с закрытыми глазами, медленно врастающая во тьму подвала. В этом образе была страшная, соблазнительная гармония.