Меня не было. И тебя не будет..

Меня здесь нет

Крик Никиты, искажённый дистанцией и слоями древесины, земли и кошмара, достиг моих ушей уже не словом, а чистым звуком боли и воли. «Уходи!» — а потом что-то ещё, потерянное в грохоте, но смысл был ясен, как лезвие. Он оставался там, наверху, чтобы дать мне эти последние секунды.

И они были мне даны. Существо — эта материализованная тень моих поражений — не стало преследовать меня. Вместо этого, пока сверху доносились приглушённые звуки борьбы, его голос зазвучал в моей голове с новой, почти интимной убедительностью. Он вкрадывался, как моя собственная мысль.

«Смотри. Он жертвует собой. Ради чего? Чтобы ты вернулась туда, где тебя ждет стыд? Где ты будешь обузой для тех, кого любишь? Здесь он может остаться с тобой. Навсегда. Тенью в тени. Но вместе. Это и есть любовь — отказ от мучительного света».

В углу подвала, куда падал тусклый свет от фонаря, я увидела Катю. Не ту, что была идеализированной памятью или пугающим деревом. Это была Катя, какой я помнила её в последний раз — в любимом потрёпанном свитере, но теперь сидящая на корточках, обхватив колени, и смотрящая в пол. Она не была частью фундамента. Она была его пленницей. Её тело казалось полупрозрачным, будто сотканным из подвального сумрака и грусти.

— Катя, — позвала я, и голос мой сорвался на шёпот.

Катя подняла голову. В её глазах не было пустоты деревни. Там была такая знакомая, человеческая усталость и глубокая, молчаливая скорбь.

— Он прав, Мил, — тихо сказала Катя. Её голос звучал так, будто дошёл через годы. — Там… там очень тяжело. Здесь… тихо. Можно просто перестать.

И это было последним, самым страшным искушением. Не страх, а соблазн капитуляции. Признать, что борьба окончена. Что покой — это и есть награда.

Слёзы хлынули из меня потоком, горячими и солёными. Я плакала не от страха перед существом, а от осознания всей чудовищной цены. Цены за выход. Никита, остающийся в этом сне. Катя, согласившаяся на небытие. Её собственная жизнь, которая, возможно, и правда будет разбитой и полной боли.

Но сквозь слёзы, сквозь этот солёный водопад отчаяния, во мне вдруг зародилось что-то острое, колючее, живое. Воспоминание. Не из дневника, не из кошмара. Настоящее.

Вкус. Вкус пережжённого, горького кофе из автомата на вокзале, который я пила, торопясь на то самое роковое собеседование. Он был отвратителен. Но он был настоящим. В нём была горечь спешки, надежды, самого города.

Звук. Не шелест листьев или голос существа, а навязчивый, ритмичный писк. Электронный, холодный. И ещё — сдавленные всхлипы. Чьи-то пальцы, сжимающие мою руку так крепко, что это почти больно.

Запах. Не сырость подвала и не сладковатый дурман ритуала. Резкий, химический запах антисептика. И под ним — тонкие, неуловимые ноты дорогих духов Кати и старого одеколона… того самого, какой любил он. Настоящий Никита. Тот, чей голос был якорем в этой тьме.

Мой страх, мое отчаяние, мое чувство поражения — всё это было реально. Но это была не вся реальность. Реальность была ещё и в этом горьком кофе, в этой почти болезненной хватке руки, в этих неотступных, любящих голосах, которые звали меня сквозь боль, а не в обмен на мое отрицание.

Существо почувствовало этот сдвиг. Его масса заволновалась. Провалы-глаза, казалось, сузились.

«Ты выбираешь боль», — прошипело оно, и в его голосе впервые появилась нота чего-то, похожего на тревогу.

«Ты выбираешь быть слабой, немощной, жалкой. Ты выбираешь жизнь, в которой ты — бремя».

Я вытерла лицо рукавом. Слёзы ещё текли, но теперь они были другими. Они были очищением. Прощанием.

— Я выбираю быть, — сказала я, и мой голос окреп. — Да, быть может, сломанной. Может, неудачницей. Может, обузой. Но живой. Со всей этой болью. Со всей этой борьбой. Потому что если есть за что бороться — значит, есть и то, что стоит любить. А их… — я кивнула вверх, туда, где затихли звуки, и посмотрела на призрачную Катю, — их любовь была в том, чтобы дать мне этот выбор. Даже такой ценой. Я не могу предать этот дар, выбрав небытие.—Я повернулась от Кати и от существа к стене, где в камнях была та самая дверь с выцарапанной спиралью, уходящая в точку. Врата из кошмара в реальность.

Мой шаг к двери был не порывом отчаяния, а самым осознанным движением в моей жизни. Каждый мускул кричал, умоляя остаться в привычном ужасе. Но я шла. Я чувствовала, как холодная чернота существа тянется ко мне, обвивает щиколотки леденящими щупальцами безнадёжности. Слышала его последний, яростный шёпот:

«Ошибка! Ты совершаешь ошибку! Вернись!»

Моя рука легла на холодную железную скобу двери. Я оглянулась в последний раз. Призрак Кати смотрел на меня, и в ее глазах, казалось, появилась слабая, прощальная искра — не согласия, но понимания. Благодарности за то, что одна из нас найдёт силы.

— Прости, — прошептала я. И открыла дверь.

За ней была не бездна. Не чернота подвала. Там была плотность. Абсолютная, непроглядная, физически осязаемая теснота. Не тьма, а сжатие всего пространства в точку. Я не шагнула — меня втянуло.

И начался переход. Не падение, а болезненное, медленное выдавливание сквозь себя самое.

Сначала звук обрушился на меня водопадом: оглушительный, непрерывный писк кардиомонитора, шипение кислорода, скрип колеса каталки, сбивчивые, перекрывающие друг друга голоса: «Давление падает…» — «Держись, Милушка, держись, мы здесь…»

Потом пришла боль. Тупая, разлитая по всему телу, сконцентрированная в голове — раскалённый гвоздь за правым виском. Боль, которую мое сознание так тщательно блокировало, создавая целый мир-убежище.

Запахи ударили в нос: антисептик, лекарства, сладковатый запах болезни, и — да, чёткий, ясный аромат кофе. Настоящего, стоящего где-то на подоконнике палаты.

И наконец — тяжесть. Невероятная, свинцовая тяжесть век. Вес каждого пальца. Ощущение тела, как чужой, неподъёмной ноши, к которой я прикована.

Это было ужасно. В тысячу раз страшнее любого существа в подвале. Это было возвращение в сломанную, беспомощную плоть. И в этот миг, превозмогая животный ужас и инстинктивное желание сбежать обратно в безболезненный сон, я сделала выбор. Сознательно. Волевым усилием, ради которого Никита остался в кошмаре, а Катя отпустила меня.