Меня не догонишь

Глава 23.2

— Тогда не соглашайся, а выбери, — Ворон широким жестом показал на стену, покрытую выцветшими обоями с неразличимым рисунком. Там светилось меню проектора: ярлыки скачанных фильмов. Ого! Вот это он собрал библиотеку… От самых популярных вроде «Кавказской пленницы» до таких, про которые я даже не слышала.

Я откинула со лба растрепавшиеся волосы и бездумно ткнула в первое попавшееся незнакомое название:

— «Шумный день» не видела. Давай для нас обоих будет новый.

— Как скажешь, — Ворон нажал на кнопку пульта и снова сел рядом со мной. Положил руку мне на плечо, я прижалась к нему затылком и прикрыла глаза. Как же все-таки рядом с Вороном спокойно… Проектор шумел, как прибой, пылинки сверкали в его луче, на экране мелькали черно-белые картинки, и, кажется, мне снова было пять.

На подранной стене Ворона разворачивалась мещанская драма: мать пыталась всеми силами вернуть взрослого сына к научной работе, а он спускал все деньги на хотелки молодой жены. Я старалась зевать с закрытым ртом. После волнений последних дней гулкие голоса плохо неотреставрированного фильма действовали, как снотворное.

— Моя мать говорила точно так же, — вдруг усмехнулся Ворон.

— Что? Ты о чем? — я повернула к нему сонное лицо.

— Слышишь? — он указал рукой на проектор. — «Если он не переменится, пусть лучше умрет». Мне мать тоже как-то такое заявила.

Я села ровнее, взяла из руки Ворона пульт и нажала на паузу. Властная черно-белая мать, наконец, перестала отчитывать своего сына за подростковые гулянки, замерев на полуслове.

— Твоя мама когда-то сказала, что тебе лучше умереть? — не веря своим ушам, уточнила я.

— Ну… — Ворон попытался забрать у меня пульт. — Ладно, ерунда, давай смотреть дальше.

— Ничего не ерунда! — я вывернулась и подняла пульт в вытянутой руке. — Ворон, Господи! Это… Просто ужасно! Пожалуйста, расскажи мне.

— Серьезно, это неважно, — он сморщился, как будто очень спешил, а я мешала ему пройти. — Забей. Я уже смирился. Включай дальше.

— Я же рассказала тебе про отца.

Ворон вздохнул и откинулся на спинку дивана. Покусал губы, взъерошил свой неровный ежик, скрестил руки на груди. Я пристально следила за его жестами. Как он изменился… Когда мы встретились в первый раз, он только и знал, что шутить. А сейчас… Появилось что-то оголенное, раненое.

Наконец, он выговорил:

— Ну, да, как-то раз она такое сказала. Я тоже пришел пьяный. Решил отметить свое девятнадцатилетие.

— И… все? Ты просто перебрал на свой день рождения один-единственный раз, и она сказала ТАКОЕ? — мне стало так же жутко, как бывало в детстве, когда в школе рассказывали про концлагеря, Ивана Грозного или еще про какую-то неукротимую и властную жуть.

— Да… Ох, Зоя, тут просто надо знать мою мать. Она намучилась с моим отцом, он лудоман… Ты знаешь, кто это?

— Игроман, — кивнула я.

— Ага, — рука Ворона снова взметнулась к волосам, а потом обессиленно рухнула, как будто не смогла нащупать опору. — Сколько себя помню, они из-за этого скандалили. Отец проигрывал все, что не приколочено. Мать рыдала, бросалась на него с кулаками, вопила, что ей нечем кормить ребенка… Но, знаешь, никогда его не выгоняла. Она проорется, прорыдается, он упадет на колени, они начнут плакать уже вместе, да и все… Не жизнь, а песня. Сколько себя помню, я все время думал, где достать денег. Бутылки, макулатура и вот эта вся фигня — моя стихия лет с шести. Сдам, куплю какую-нибудь булку, стараюсь еще маме принести. Она опять начинала плакать и говорила, что я единственный мужчина в доме. Только на меня можно положиться. Я очень старался ее не подвести. Как исполнилось четырнадцать, постоянно работал. Можно сказать, только на мои деньги мы с матерью и выживали, ее и свою зарплаты отец бесконечно проигрывал. Я его ненавидел, а ее очень жалел. Всегда прощал. Даже то, что она отказывалась сделать хотя бы защелку на двери моей комнаты. Я так боялся, что отец найдет и проиграет и мои деньги! Постоянно их перепрятывал. Так просил эту долбанную защелку! А она говорила, что мне не от кого прятаться, мы же семья. Всегда заходила без стука, залезала в мои сумки, шкаф, телефон… Я с ней соглашался. Она же несчастная. Мы же семья. Она должна меня контролировать ради своего спокойствия, ведь отца контролировать невозможно. Чтобы нас прокормить, я занялся программированием, хотя никогда это не любил. Но у меня неплохо получалось. А потом… Да, потом я перебрал, и она наутро так сказала. «Лучше бы ты умер, чем вырос таким. Я думала, ты мужчина. Я думала, ты-то меня никогда не подведешь, а ты хуже отца. Превращаешься в алкоголика». Наверное, ее можно понять…

Я затрясла головой, и Ворон невесело усмехнулся:

— В том смысле, что она такая эмоциональная, всегда на взводе, всегда в ожидании опасности, и тут я… Подвел…

— Ты…

Ворон жестом меня остановил:

— Я говорил себе уже миллион раз все возможные в этой ситуации утешения, и все равно чувствую себя виноватым, что ушел из дома в тот день. Но и остаться я не мог. Я вдруг понял, что все, что делаю для нее, все, что делал целую жизнь — всегда будет недостаточным. Она все равно всегда будет с отцом, всегда будет рассказывать, какой он ужасный, и всегда будет требовать невозможного именно от меня… И я ушел. Бабушка умерла за полгода до этого. Она давно махнула рукой на мать и потеряла надежду, что та разведется. Завещала дом мне, поэтому отец не смог его проиграть. А я вот теперь… Живу. Наконец-то могу меньше заниматься программированием и больше внимания уделять искусству. Но айти по-прежнему не дает умереть с голода. Вот, в общем-то, и все, Зоюша.

Я сидела ошеломленная, словно Ворон подхватил меня на руки и уронил в ледяное озеро. Как это возможно… Как? Как он это пережил?..

Перед глазами встала «Зоика». И мне вдруг показалось, что ее страх, и напряжение, ее одновременное желание и невозможность бежать — далеко не мои. Во всяком случае, не только мои, но еще и другой очень важной женщины в жизни Ворона.