Меня окружают одни идиоты

Меня окружают одни идиоты

– Да потому, что вы мне на живот наступили!

– Дед… Я ж не специально. Я просто слезал с полки и…

– Вот именно, что специально. И я вам не дед, – возмущался Александр Григорьевич.

Это был невысокий, худой мужчина в очках. Его голову покрывал редкий седой волос. Лицо было усеяно морщинками. Александру Григорьевичу было всего пятьдесят, но все давали ему больше.

– Да зачем мне на тебя наступать? – защищался высокий крупный мужчина в тельняшке, на две головы выше своего собеседника. Они стояли в проходе движущегося плацкартного вагона и таращились друг на друга: Александр Григорьевич – с ненавистью, мужчина – с плохо скрываемой насмешкой. Скандалящих пыталась разнять низенькая полноватая проводница. Точнее, не разнять, а не дать Александру Григорьевичу наброситься на обидчика. Не сказать, что она беспокоилась за мужчину в тельняшке, она переживала за то, что он сделает с Александром Григорьевичем в ответ. Хотя, признаться, и сама втайне мечтала разделаться с этим старикашкой, который, по его же словам, никаким старикашкой не был. И даже видела сегодня ночью об этом сон.

– Затем, что вчера я попросил вас убавить звук на телефоне и…

– Да-да. И одеть наушники, – закатывая глаза, дополнил верзила.

– Надеть, – поправил его Александр Григорьевич. – А еще я пожаловался на вас проводнице за то, что вы распивали спиртные напитки. И выбросил в помойку остатки вашей вонючей рыбы.

– Так это ты сделал? Я ж ее не доел еще.

– Да! И сделаю так еще раз!.. В случае чего! – угрожающе поднял Александр Григорьевич длинный, худой указательный палец. – И остальные пассажиры мне только спасибо за это скажут.

Скандалист обвел глазами людей, которым не посчастливилось быть его попутчиками. Никто из них не выказывал особого интереса к происходящему. Даже наоборот – все отводили глаза, не желая принимать хоть какое-то участие в происходящем. Два дня назад, когда Александр Григорьевич закатил первый скандал – раздражительно пнул валяющиеся в проходе тапочки, чем сильно рассердил их владельца – многие с интересом следили за начавшейся склокой. Но затем этот неспокойный пассажир принялся устраивать ссоры чуть ли не каждый час: с женщиной, которая громко говорила по телефону; с бабушкой, чей четырехлетний внук постоянно бегал по вагону; с парнем и девушкой, которые слишком откровенно проявляли свои чувства; с мужчиной, который пролил бульон из упаковки супа быстрого приготовления в опасной близости от Александра Григорьевича. И скоро эта нескончаемая череда разборок всем надоела, как надоедает смотреть блокбастер, в котором слишком много погонь, драк и перестрелок.

– Вы не понимаете, с кем связались! – продолжал голосить скандалист. Периодически у него изо рта вылетали микроскопические капельки слюны, большинство из которых не долетало до оппонента, а оседали на форме проводницы. – Я знаменитый ученый. Уважаемый человек.

– И что же ты изобрел, ученый? – насмешливо фыркнул здоровяк. Не было никаких сомнений, что десять минут назад он действительно специально наступил на живот своего соседа снизу.

Александр Григорьевич уже было открыл рот, чтобы ответить хаму в тельняшке, но тут же осекся и замолчал.

– Я не имею права об этом распространяться, – буркнул он.

– Ясно дело. По-любому что-то очень важное и секретное, – покачал головой мужчина. Со стороны донеслись несколько смешков.

Ученый, как он сам себя назвал, сжал зубы, понял, что уже сболтнул лишнего и значительно сбавил интенсивность нападок. Но все же вынудил мужчину принести вялые извинения – похоже, тому и самому все это уже наскучило. Александр Григорьевич вернулся на свою полку абсолютно недовольный исходом – изначально он требовал, чтобы мужчину в тельняшке переселили в другой конец поезда. Но так как хам отправился в вагон-ресторан и пообещал не появляться здесь до того момента, когда Александр Григорьевич сойдет с поезда – а случиться это долгожданное для всех событие должно было уже через какие-то три часа, – ученый все же принял судьбу и постарался успокоиться.

Он ехал в Новосибирск. И действительно был знаменитым деятелем науки. В своих узких кругах. Но, так как он трудился в государственном институте над секретным проектом, эти круги были ну уж очень узкими. И распространяться о своей работе ему было не положено. Хотя и очень хотелось. Он с радостью бы выложил всем этим хамам и безграмотным недоумкам о том прорывном открытии, которое совершил год назад. Открытии, которое, без преувеличения, можно было назвать одним из важнейших в истории человечества. И Александр Григорьевич его так и называл, часто, громко, без стеснений, не всегда в тему разговора, чем вызывал неодобрительные взгляды коллег. Совершенно не факт, что кто-то из присутствующих – Александр Григорьевич обвел своих попутчиков глазами – понял бы хоть что-нибудь из его объяснений, но, по крайней мере, ученый бы выговорился.

Мимо прошел один из пассажиров и почесал задницу. Громко, с хрустом. Прямо рядом с лицом ученого.

Александр Григорьевич сдвинул брови так, что, казалось, мог сломать ими переносицу, и, неодобрительно вздохнув, отодвинулся подальше от прохода поближе к столу. Чем он заслужил это? Почему его определили в плацкартный вагон? Неужели не было ни одного билета в купе? На верхнее место. Он бы завалился на свою полку с книгой и не слезал бы оттуда всю дорогу. Разве что сходить в туалет. Ни он бы никого не беспокоил, ни его. А самолет? Неужто у такого крупного и важного института, как их, не нашлось лишней пары тысяч рублей на билет? Он бы с радостью вложил свои деньги, но так делать не положено – любая командировка должна оплачиваться из бюджета, таков устав и правила. А правила он чтил свято.

Александр Григорьевич не раз задавал себе все эти вопросы. И не только себе. Узнав о поездке в поезде, он тут же накинулся с претензиями на кураторов исследования. Ему объясняли, что все деньги ушли на организацию эксперимента, что они и так выбились из сметы… Но делали они это с каким-то хитрым прищуром. Александр Григорьевич знал – его в институте не любили (и это чувство было взаимным). И всегда пользовались любой возможностью хоть как-то ему насолить. Но разве из-за этого должен страдать эксперимент? Ведь, чем раньше он приедет на полигон, тем лучше будет для общего дела. Неужели они этого не понимают?