Меня зовут Арти!

Меня зовут Арти!

Люди пахнут хорошо. По-разному, но в целом хорошо. Человек из лавки пахнет сдобным тестом и мукой. Человек в грязной спецовке пахнет по`том и надеждами на будущее. От маленьких людей исходит аромат молока и печенья. Но больше всего мне нравится, как пахнет одна одинокая старушка, миссис Эйнсам: всегда чем-то вкусным, что приносит для меня и других таких же потеряшек. А еще она пахнет заботой. И этот запах я могу учуять и из соседнего двора. Так уж работает мой нос.

Как я оказался здесь, не столь важно. К сожалению или к счастью, я этого не помню. Видимо, я был совсем еще мал, чтобы что-то понимать. Чтобы осознавать, кто я и для чего живу. Но теперь я знаю. Я чувствую это.

И вот я чувствую, что она вышла из своего старенького домика, и несусь к ней со всех ног.

– Здравствуйте, миссис Эйнсам! – кричу я ей еще издалека, что есть мочи.

– Здравствуй, Арти! – отвечает она мне с улыбкой. – Соскучился?

– Соскучился! Соскучился! – радостно прыгаю я вокруг нее.

– А я тебе вкусненькое принесла, – она копается в затертом пакете и что-то достает. – Вот, держи!

И я начинаю жадно уплетать принесенное.

Эта картина повторялась после каждого восхода солнца. Иногда миссис Эйнсам спрашивала, где тот или другой потеряшка. Но ответ мой ей был не нужен. Вообще мне казалось, что она и так всё знала, поэтому просто рассказывала мне что-нибудь, а я хоть и старался слушать, но не мог всё запомнить. Дурацкие висячие уши. Думаю, именно в них была причина моей невнимательности.

Помню, что дети ее, повзрослев, давным-давно уехали, оставив наедине со своими мыслями. Помню, что работала она всю свою жизнь кем-то, кто заботился о других. Вот и теперь она по привычке заботилась обо мне. Мне кажется, в этом она находила свою радость, как я находил радость в ароматной сосиске, сочащейся жиром.

– Знаешь, Арти, хорошо, что ты есть, – сказала она мне однажды.

И я внимательно посмотрел на нее.

– Спасибо тебе, – продолжила старушка.

Я не понимал, за что она меня благодарит. Сосиски-то были ее. Миссис Эйнсам положила свою руку на мою кудрявую голову и стала поглаживать.

Кстати! Ведь именно она так назвала меня – Арти. Сам-то я себя никак не называл. Это мне было без надобности. Раньше мне просто говорили «пшел отсюда» и давали пинком под зад. И я скуля уносился прочь. А она первая, да и, честно говоря, одна из немногих, кто повел себя иначе.

***

Да, мы называли себя потеряшками. Хотя, если положить лапу на сердце, мы были не потеряшки, а самые настоящие брошенки. Признайтесь, быть покинутым – а значит, и преданным – очень обидно. Звание потеряшки же давало надежду, что раз нас потеряли, то когда-нибудь обязательно найдут. Пусть это будут другие, но они найдут.

Скажете, глупо? Может быть. Но такова уж жизнь: она строится на глупостях.

И так бы наше потерянное существование и текло от пинка к сосиске. Но однажды к нам во двор пришел он – Большой П, как называла его миссис Эйнсам, или просто БП. Что там было в этом П, я не знал. Может, просто «парень» или какое другое слово. Может, даже грубое и непристойное.

Хотя, как по мне, его стоило называть Жуткий, Огромный, Агрессивный П. Во всяком случае, слово, состоящее из этих букв ему явно подходило больше.

Нормального – человечьего – имени у него не было, поэтому он взял себе его сам – Аарр. Или же так его назвали отец и мать. И было что-то в этом имени грозное и свирепое, что скрывалось глубоко внутри.

Людей он сторонился. То ли недолюбливал, то ли откровенно ненавидел. На их приближение только рычал и скалился, но и желающих приблизиться было крайне мало. Даже Эйнсам, любящая потеряшек всем сердцем, явно опасалась его.

– Не дружи с этим БП, – говорила она мне. – Чувствую, будет с ним беда.

Да я и не собирался, миссис Эйнсам! Даю хвост на отсечение! Но как-то раз БП сам подошел ко мне. Холодок пробежал у меня по спине, и я сжался в комок шерсти.

– Ты! Как тебя? – спросил он басом.

– Меня? – я огляделся по сторонам.

– Тебя, пискля. Имя твое как?

– Ар... Арти.

– Что это? Что это за имя? – он оскалился и рыкнул. – Это рррабское имя! Тебе дала его та старруха, да? Возле которрой ты вечно ошиваешься.

Он обошел меня кругом.

– Аррррти, – рычал он, – нет. Мы не будем их рррабами. Аррти... Так не могут звать того, кто рродился на воле! Я дам тебе дррругое имя.

Он глянул на меня сверху вниз.

– У тебя есть особенность, пискля? – он снова недовольно рыкнул. – Хотя какие у такого могут быть особенности.

Он еще сильнее помрачнел.

– Теперрь ты – Тяв, – отрезал БП, – как звучит твой никчемный лай. Не благодарри.

Моего друга по несчастью, Джеки, маленького, вертлявого потеряшку, он и вовсе обозвал Иивом. Знаете, этот звук «иив» больше походил на нечто среднее между икотой и попыткой щенка первый раз залаять. Да, кстати, я совсем забыл вам рассказать, что у меня был друг. Он был совсем хилый, хотя, возможно, таким его и задумала природа или некий другой создатель. Бывало, в разгар ненастья, когда холодные капли с неба больно щелкали по носу, мы прятались под лестницей какого-нибудь дома и там, бок о бок, смотрели на взрывы брызг на поверхности луж, трясясь и еще больше прижимаясь во время раскатов грома. Если бы я точно не знал обратное, я бы думал, что Джеки – мой брат.