Меня зовут Рина.

Глава 4. О том, как я по миру пошла… на своих двоих.

Мне снился очень хороший сон: я бежала по ромашковому полю. Срывала цветы на бегу, кружилась и падала, вдыхала запах травы и полевых цветов. Я была свободна… и одинока. Снова одинока.

Пробуждение было странным. Странный мягкий кокон вокруг, странный свет, даже моя поза казалась странной. Понимание приходило медленно, обрывками: я будто снова и снова ускользала в сон, а, проснувшись, додумывала. Поза странная, потому что я в человеческом обличии. Мягкий кокон — это перинка и одеяльце. Свет радужный, потому что на окнах витраж.

— Очнулась, слава Создательнице, — старческий голос отвлёк меня от окна. — Вот и хорошо, вот и ладненько. Какая ж ты худенькая, девочка. Старик, неси водичку и настойку.

Незнакомая старушка присела на край кровати. Худая, маленького роста, в ситцевом платочке и голубом платье, она напоминала старушку из сказки. Добрые зелёные глаза лучились теплом. Она заботливо подоткнула одеяло и погладила по голове своей шершавой ладошкой. Стоп… как это — шершавой ладошкой? Где мои волосы?

— Ох, гляди-ка, в самом деле очухалась, — улыбался беззубым ртом старик. Он быстро подошёл к моей кровати и протянул старушке стакан. — Водичка. Ща и настойку процежу, — и, бормоча под нос: — Надо ж, а я было решил — окачурилась. Дело ли, неделю мертвецким сном спала, а теперь очухалась…

— Я не стану спрашивать тебя, милочка, почему ты нагая, с колтуном вместо волос да с синяками по улице бродила. Не стану спрашивать, кто ж так поглумился над тобой, кто словно зверя на привязи держал. Мне это знать ни к чему. Ты мне вот что скажи, — старушка задумалась, будто решая, как правильно задать вопрос, — будут ли тебя искать?

На всякий случай я кивнула — надеюсь, не выгонят меня. Старушка встала и, шаркая растоптанными тапками, вышла из комнаты. Вернулась со стаканом ярко-красной жидкости.

— Настойка боярышника. Пей.

Я смело опустошила бокал и получила похвалу:

— Умница. А теперь спи. Ты очень ослабла. Тётушка Лилиан тебя не бросит, а со стариком я сама разберусь.

Мне снова снилось ромашковое поле. Я бежала, смеясь, кружилась и падала прямо на тёплую землю. Я снова свободна, снова одинока. Может, не надо было убегать из дома? Там хотя бы были дядя с тётей, пусть и ненавидевшие меня. Там Поля, моя маленькая подружка, пара будущего альфы.

Прошёл месяц с того самого дня, когда я пришла в себя в гостевой у тётушки Лилиан и дядюшки Крога. Дядюшка сначала был против моего проживания в их доме, хотя, думаю, и сейчас он не рад меня видеть.

Всё это время я молчу. Нет, могу говорить — пробовала, но за время, прожитое в стае, отвыкла. Да и тётушка Лилиан умела поддерживать беседу сама. Из её монологов я узнала, что старики точно не знают, когда и как я появилась у их ворот. Ранним утром, когда ливень, наконец, закончился, тётушка вышла во двор и увидела рыжие волосы через забор.

Тётушка — травница, её в селе все знают и уважают, часто просят помощи. Потому она выбежала за двор — а там бедная я: голая, к тому же вся в синяках и ссадинах, а что самое ужасное — на шее верёвки. Помыли, побрили, полечили и стали ждать: либо очнусь, либо помру, либо кто придёт в поисках такого вот сокровища. К счастью, меня никто не искал.

Я делала всю работу по дому — мне не привыкать, в родном мире поднатаскали по этой части. С той лишь разницей, что здесь меня всё время благодарили и хвалили за мой труд. Там же лишь унижали и били. Я снова плыла по течению, не знала, как быть дальше. Временами хотелось просто умереть, потому, как я напоминала себе лягушку в сметане: барахтаюсь, барахтаюсь, а масло всё никак не выходит.

Я видела, что тётушка привязалась ко мне: она всё время звала меня доченькой, часто гладила по голове. Наверное, следовало поскорее уйти из этого прекрасного дома, чтобы потом тётушке не было тяжело расставаться со мной. А расставаться придётся в любом случае — ведь и здесь я чужая. Я снова одинока.

Но мне так были приятны забота и любовь этой старушки, что я нагло пользовалась её добротой. Дядюшка Крог лишь качал головой и бурчал, что мне здесь не место. Но даже он иногда смотрел на меня с такой тоской. Я узнала причину таких взглядов — точнее, догадалась: у этой прекрасной пары не было детей. Я не знаю, какими должны быть отношения между мужем и женой в старости, но порой мне казалось, что тётушка и дядюшка чужие друг другу, иногда — что просто друзья.

Я эгоистично впитывала всю заботу, теплоту объятий, ласку рук старушки. Я трусливо закрывала глаза на будущее, которое теперь казалось неотвратимо ужасным. И вот, погружённая в эту череду безрадостных картин одинокого будущего, я как-то не заметила дядюшку Крога.

— Чего же ты так печалишься? — я лишь покачала головой, давая понять, что не хочу ничего говорить. — Знаю, тебе кажется, что ты одинока, нелюбима и брошена… но это не так, — дядюшка присел поближе ко мне. — Ты не одинока — у тебя ведь есть мы. Ты любима: смотри, как Лилиан о тебе печётся, прямо как о родной. И я клянусь, что не брошу тебя, что бы ни было. Какое бы прошлое ты с собой ни принесла, какое бы будущее ты нам ни подарила…

Одинокая слезинка скатилась по старческой щеке и заблудилась на испещрённой морщинами коже.

Сезоны сменялись один за другим. В деревне меня приняли как родную. Тётушка Лилиан убедила всех, что я её внучатая племянница.

Ещё в прошлую зиму в село приезжал лорд Би Дафор: затяжная метель замела все дома по самые крыши. И господин маг пришёл селянам на помощь, ведь, как оказалось, это земли его отца. Лорд полдня рисовал каракули на снегу, потом ещё около часа перебирал свою сумку в поисках какого-то амулета.

Я ожидала яркого светопреставления, но на деле маг прочитал стишок на иностранном языке, стоя в центре рисунка. Нарисовал каракулю посохом в воздухе, держа амулет во второй руке, и почти весь снег втянуло в кристалл.

— Доброе утро, Лилиан, — вежливый кивок. — Активируете летом во время засухи, на небольшой дождик должно хватить, — сказал маг.
— Ой, как хорошо! Конечно, лорд Сириан, конечно, всё сделаю, — и столько теплоты в голосе, что мне стало обидно. Как-то привыкла, что вся любовь мне достаётся. Но на то я и взрослая девочка — промолчала, ещё и мысленно себя отругала: ревность — плохое чувство.