Меня зовут Заратуштра I. Храмовый раб

глава восьмая, где Макс узнает, почему в часе шестьдесят минут

Как-то раз эну Халти вместо того, чтобы послать Макса считать зерно, отвел его на другой конец города в храмовую школу. На прощание жрец сказал ему:

- Слушай во все уши и смотри во все глаза. Тогда, может быть, твоя жизнь изменится к лучшему. А если будешь молиться Иштар с прежним рвением, то твоя жизнь тоже изменится, но к худшему. И Халти сделал характерный жест двумя пальцами, имитируя ножницы. Макс похолодел.

- Да что ж такое? -грустно подумал он. - Не трахаешься - плохо, трахаешься - тоже плохо. Ну что за гадская жизнь?

Эну Халти передал его главе школы, который, в свою очередь, позвал старшего раба. Тот, скупо улыбаясь, вручил Максу метлу и отправил его убирать территорию и классы. Местность была пустынная, песка ветер приносил очень много, а жрецы любили чистоту.

Так началась новая жизнь Макса. Он убирал классы, прислуживал за обедом и сидел за спинами учеников, выполняя роль «подай-принеси». Считая себя очень продвинутым, парень пришел в полное недоумение, когда узнал, что местная математика основана на шестидесятиричной системе, отчего у него случился натуральный заворот мозга. Зато теперь он понял, почему в часе шестьдесят минут, а в круге триста шестьдесят градусов. Древние вавилоняне постарались, а потом все поленились менять. Тут всё было кратно трем, двенадцати и шестидесяти, что было очень странно для человека, привычного к десяткам и сотням. Тем не менее, местные грамотеи умудрялись умножать, делить, возводить в степень и извлекать корни. Более того, они тут квадратные уравнения решали. Если бы Макс был настоящим попаданцем, то, сковав булатный клинок и отоварив всех местных эльфийских принцесс, он непременно, по законам жанра, должен был бы внедрить десятеричную систему на основе арабских цифр. Ибо так единственно верно. А еще он запретил бы проклятую клинопись и перевел всю письменность на кириллицу. Но наш герой давно уже жил реальной жизнью и понимал, что выдавливать клинышки на мокрой глиняной табличке гораздо удобнее, чем попробовать что-то написать на ней. Тем более, что бумаги и чернил тут и в помине не было, а глины как раз было завались. Ну и на десерт, письменность и науку вообще, людям даровал великий бог Энки, а потому попытка пошатнуть основы тянула на обвинение в богохульстве. А тут почти все статьи уголовного кодекса заканчивались словами «он должен быть убит». Причем казней насчитывалось около тридцати видов, и они назначались исходя из настроения судьи и потребностей горожан в шоу. Самым странным оказалось то, что за взлом чужой двери здесь казнили, а за убийство крестьянина - штрафовали. Ну и правило «око за око» и «зуб за зуб» было вовсе не красивой фразой из Библии, а прямой цитатой из законов царя Хаммурапи, которые тут копировали все, кому не лень, признавая за эталон мудрости. Авторитет этих законов был так высок, что в одном из походов эламиты утащили из Вавилона черный камень с клинописным сводом в Сузы, где его позже откопали археологи и выставили в Лувре (вниз по лестнице и налево до конца, если кому нужно почитать в оригинале). С эламской письменностью оказалось немного понятней. Она была слоговой, и всего в ней насчитывалось около ста сорока знаков. Средний аншанский шкет осиливал эту науку за четыре года, а потом лихо тыкая палочкой в мокрую глину, давал повод мамке гордиться своим продвинутым сынулей. Ибо знание грамоты тут котировалось куда круче, чем красивая прическа. Это был билет в сытую жизнь. Данную несложную истину Макс понял мгновенно, как понял из загадочных слов Халти, что его сюда сослали не полы мести, а дали реальный шанс. Поскольку посадить за парту (тут не знали парт) взрослого лба с рабской прической рядом с детьми уважаемых горожан было немыслимо, ему пришлось крутиться самому. Весь свой крошечный досуг Макс тратил на повторение увиденного, и месяцев через шесть он осилил местный алфавит и уже мог что-то накарябать на глиняной табличке, тыча в нее стилусом. Благо грамматики как таковой, запятых и деепричастных оборотов тут вообще не было. К мелочам никто не придирался, написано понятно, и ладно.

Еще одним фактом, убедившим Макса в том, что рождение в двадцать первом веке не делает его автоматически умным, стало знание языков. Какой-нибудь наемник-перс, вроде знакомого ему Ахемена, помимо родного наречия обязательно знал эламский и аккадский диалект, на котором говорило все Междуречье. Аншанский купец, водивший караваны, вдобавок к этим двум, говорил на арамейском (языке Христа), языке урартов (предков армян) и индусов-дравидов с юга современного Пакистана. Все это человеку, закончившему среднюю российскую школу, где за десять лет можно было выучить только фразу «Ландон из зе кэпитал оф грейт Британ», понижало самооценку до уровня плинтуса.

И Макс старался. Старался изо всех своих невеликих сил. Четырехлетнее пинание на факультете политологии он теперь вспоминал, как один непрерывный праздник, впрочем, как и все свое прошлое существование. Тут была простая и понятная жизнь с практически полным отсутствием социальных лифтов. Выбиться в высшее общество обычному человеку можно было только немыслимым чудом. Например, спасти царя в бою. Ну а что, это же обычное дело. Вопрос только в том, как вообще рядом с царем оказаться. Стать кем-то заметным в местной иерархии можно только по наследству, принадлежа к определенным семьям, которые шли к своему статусу столетиями, опутывая друг друга сетью родственных связей. Макс много раз вспоминал прочитанные книжки про попаданцев, которые, провалившись в незнакомую вселенную, тут же получали бонусом знание языка, а если вселенная была магическая, то и нехилые способности к волшебству. Ну, или сразу же становились великими воинами и полководцами, завоевывая континенты, будучи до этого прыщавыми задротами восьмидесятого уровня. Все это в реалиях жизни жесткого сословного общества, казалось таким абсурдом, что становилось тошно. Пока что из серой массы рабов-говночистов его выделило только знание четырех правил арифметики, что в общем-то для той среды считалось чем-то из ряда вон выходящим. Именно свои невеликие познания в математике и способность быстро считать в уме и в столбик наш парень собирался монетизировать по максимуму. Вцепившись в предоставленную возможность намертво, он грыз гранит науки, как одержимый. Преподаватель, с которым он писал диплом, рыдал бы от счастья, наблюдая такое старание.