Меняю душу на коня

Дурман

Дурмана я видела еще в те времена, когда он годовичком бегал в табуне, а сама я ездила в учебной группе. Мы с другими девочками тогда заходили к жеребятам в леваду, бродили среди них, они тыкались нам в ладони своими маленькими бархатными носиками. Они все были забавными, хотя я и не люблю этот возраст: детская трогательность уже ушла, а грации взрослой лошади еще не появилось. Но, тем не менее, мы с девочками мечтали, спорили, кто на какой лошади будет ездить, когда те вырастут. За «вон того серого» у нас был самый настоящий бой. Дурман резко отличался от остальных жеребят, носился, постоянно затевал бурные игры, двигался как-то иначе. И в руки никогда не давался, в то время как другие жеребята просто липли к нам.

Прошел год, девочек стало меньше, а те, кто остался, уже и не думали о молодых конях. Дурман был нам не по зубам.

Это был конь, требовавший к себе уважения. Таких коней нельзя ломать, если хочется жить. Дурмана напрыгивали, как и всех остальных, взяли – и заставили прыгать. Сначала работал сам, с интересом, легко и безотказно перешагивал через барьеры. Шло время – высота поднималась, сто двадцать, сто тридцать. Отказывается. Пытались загонять на препятствие ровно до тех пор, пока Дурман не отбил с двух задних в Черта, стоявшего с шамберьером. В тот день за Дурманом окончательно закрепилась слава дурноезжего монстра. А дальше – хуже. Начал устраивать родео, потом и вовсе перестал подпускать к себе людей. Вставал на свечи и бил передними ногами.

А потом у нас появился Коля. Приехал работать берейтором и остался. Хороший парень – добрый, отзывчивый и веселый. Вечно с улыбкой, никогда мы не видели, чтоб он грустил. Он постоянно смешил нас. В его лице человечество потеряло такого актера, он так умел пародировать наших коней, что мы просто катались по полу от смеха. Люди у него получались не хуже. Черта Усатого как изображал, это надо видеть. Благодаря его кривляньям в общем-то Григорий Петрович это прозвище и получил. Интонации те же, и мимика та же, лишь с той разницей, что вместо усов под носом шевелится старая щетка.

При всей своей веселости Коля был строг с Дурманом. Он всегда говорил, что важно быть главным. Разборки у них были жесткие, в любом случае, со стороны всегда так казалось: Коля ходит в синяках, Дурман от всего шарахается.

Парень всегда говорил: «На земле дурак, а под седлом нормальный конь». Такой нормальный конь, что прямо слов нет. Хотя Коля находил. Только в приличном обществе этого лучше не произносить.
Конь только так и понимал. Но ударить себя он никогда не позволял. Всегда отвечал. Резко опускал голову и подкидывал зад. Не помогало – начинал скакать и вертеться, пока с него не упадут. А потом, когда высадит, мог еще и пнуть ногами в полете.

Лошадь, знавшую плохое обращение, всегда видно. Она будет недоверчива и зла в большей или в меньшей степени. Это уже не лечится.

Жить и работать с этим можно. Только я бы опасалась подобных коней, у Коли же инстинкт самосохранения был слабый, поэтому они снова начали прыгать. Только не как прежде, а осторожно и тактично, но все-таки по-мужски твердо и настойчиво. Черт к ним даже не лез. В душе, наверное, злился, но признавал, что Коля делает все правильно. Как уж тут не признать, когда сам чуть не загубил талантливого коня, а Коле удалось добиться успеха. Тренер наш как-то даже говорил, что может смело уходить на покой – у него есть достойная замена. Говорил правда: «Николаю опыта еще не хватает, но это поправимо». И начали они колесить по стране. Везде знали красивого крепкого парня на огромном белоснежном коняге. Многие знали, что за конь, и почему на нем никто другой не выступает. На него и в столице смотрели с уважением.

Да что столица, если даже Черт ими гордился.

Год гордился, второй… Но как-то по весенней слякоти конь вышел в леваду весело, «на задних ногах», а обратно заполз. Я не буду вдаваться в подробности, что за болячка такая - брок. Но со спортом можно было попрощаться. И не только потому, что конь уже для нагрузок непригоден.

К тому времени не стало всесоюзных соревнований, о всероссийских мы уже мечтать не могли. Не хватало денег на корма, кони уходили пачками в непонятные руки.

Дурмана Черт забрал себе, как только это стало возможным. С него все и началось, не будь Дурмана – не появилось бы собственной конюшни у Черта и неизвестно, что бы вообще было. И если б было.

Но у Черта была конюшня, куда сразу же переметнулись все его спортсмены, куда уехали лучшие кони. Дело встало на поток – лошадь заезжали, готовили – и продавали. И, несмотря на заоблачные цены – были очереди.

Дурмана – ни за какие деньги не продавал. Просили многие, многие соблазняли пачками купюр, в коне было то, что никакие травмы не испортят – происхождение, гены, которые он стабильно передавал потомкам.

Сам же ценнейший для разведения жеребец без работы сходил с ума: прыгал по деннику, пытался покалечить людей, желая заниматься разведением с каждой лошадью, попадавшей в поле зрения. Жизнь он портил всем – и нам, людям, и себе.

Коля постоянно твердил: «Конь хочет прыгать, что конь как был бойцом, так им и останется. Он же жеребец, мужик. Только ему не с чем бороться – поэтому он борется с нами. И побеждает, кроме меня к нему никто давно не суется. Меня он уже ни во что не ставит. И хоть ты на нем 24 часа в сутки скачи, хоть весь овес убери – права качает. Скоро ведь попытается копыто на голову поставить, и боюсь, что поставит».

Коля как в воду глядел. Пока Коля валялся в больнице с сотрясением мозга от удара копытом, мы думали, что же с этим «бойцом» делать, пока он нас всех тут не переборол.

А шансы были не равны. Открываешь денник – а тут на тебя на задних ногах прет туша весом полтонны, размахивая копытами в воздухе. Страшно… Вывести из денника еще страшнее: либо конь на пяти ногах ломится в направлении кобыл, а человек летит за ним, либо все так же – поворачивается к человеку и встает на свечу - играть-то больше не с кем.