Меняю душу на коня

Оникс

Джен

G

Завершён

158

Admi
автор
Размер:
31 страница, 9 частей
Жанры:
Драма
Предупреждения:
Спойлеры ...
Другие метки:
Домашние животные
Лошади
Повествование от первого лица
Подростки
Сборник драбблов
Современность
Спорт
Описание:
Решила объединить лошадиные рассказики в один большой сборник, чтобы было удобнее. Все совпадения с реальными личностями - грустные совпадения.
Посвящение:
Им всем, рыжим, вороным, серым, породистым и простым работяжкам, добрым и злым... таким разным.
Примечания:
Текст доисторический, уже начал покрываться пылью... Но вдруг появился повод выложитьего и здесь. Я прекрасно понимаю, что это не для фикбука, но если народ оценит - с радостью выложу еще про лошадей.
Работа написана по заявке:
Фанфик без людей
Публикация на других ресурсах:
Уточнять у автора/переводчика
Управление работой:
Продвижение:
Поделиться:




Смотреть работу в 42 сборниках
Награды от читателей:
«Не хватает слов. Спасибо!)» от Formatio reticularis
«Не конник, но очень проникся» от Даниил Константинович Гаранин
«Очень нравится. Спасибо.» от Леви Джагер
«Это невероятно!» от Начальник Камчатки
«Трогает до глубины души» от Hariken
Назад
Содержание
Вперёд
Оникс
28 июня 2016 г. в 15:05
Я никогда не видела лошади краше. Не встречала лошади умнее и душевнее.
Это было давно. Двадцать шесть лет назад я встретила его, и уже двадцать лет назад потеряла. Двадцать шесть лет назад произошло чудо – на свет появился вороной жеребенок. Крошечный, смешной, непропорциональный. Ножки его были похожи на паучьи лапки, а огромные подвижные мохнатые уши напоминали крылья невиданной птицы. А на его морде красовалась проточина – тонкая-тонкая, едва заметная.
Это был последний жеребенок от моей любимой Озорницы. И первый новорожденный, увиденный мною. Он встретил меня буквально через несколько часов после появления на свет – я приходила на конюшню раньше всех. И даже раньше Григория Петровича, что и позволило мне зайти в денник и познакомиться с жеребенком. Наш старший тренер никого к нему не подпускал, мало ли. А жеребенок был уж очень дорог ему – единственный, рожденный от коня, привезенного сюда аж из Москвы. Я же не задумывалась о «высоких» кровях.
Меня почти до слез умиляло то, как он, еще неуверенно стоя на ножках подходил ко мне, как нюхал, как пытался сосать палец, то, как нежен был его пушок и то, как замирало дыхание, когда меня касался его крошечный нос. Жеребенок казался сказочным персонажем – до умопомрачения тонкий, хрупкий, воздушный, большеглазый и плюшевый.
Он долго ходил безымянным, поэтому в народе звался просто Плюшей, позже его назвали Ониксом, но подпольная кличка осталась прежней.
Сошел пух, а на место плюшевой игрушки пришел неугомонной черный мохнатый чертенок. Энергия бурлила в нем, он постоянно был в движении и играл со всем, что попадалось на его пути. Чем создавал кучу неприятностей. Этот жеребенок не мог просто пакостить. Он пакостил изобретательно. Там, где любой другой просто сбил ведро с водой Оникс делал примерно так: сначала брал в зубы уздечку и кидал ее в ведро, потом, пытаясь достать ее, сбивал ведро, разливал воду, надевал ведро на голову и скакал по конюшне вслепую. Потом натыкался на метлу, ронял ее, пугался, разворачивался и бежал в кормовую – рассыпать овес, по дороге сбивая пару-тройку человек.
Через полтора года придурковатый чертенок превратился в настоящего демона. Лошадей таких красивых не бывает. Они не бывают такими высокими и статными. Не бывает так, чтобы одна и та же лошадь так сочетала в себе невероятную мощь и небывалое изящество форм. Не бывает у лошадей таких точеных ног и такой черной, блестящей, словно гудрон, шерсти. Не бывает таких широких, легких и завораживающих движений. Не бывает такой изящной головы и такой лебединой шеи. Не бывает у лошадей такого огня в глазах. Это все от Лукавого. За такого коня и душу продать – не жалко.
Мне он достался за бесценок. За кучу времени, за кучу нервов. После множества ударов копытами, укусов. Он был почти моим. Я единственная умела надевать на него недоуздок, водить его. Вернее было сказать, что тогда я почти умела… Я была совсем соплячкой, шестнадцать лет, и меня каким-то чудом не уносило ветром. И наш тренер, конечно, заметил и отдал коня мне.
Но я этим не гордилась, хотя могла. Старшие давились желчью – такой конь – и какой-то третьеразряднице. А я не замечала, для меня существовал только Оникс. Иногда я очень жалела, что не умею ни рисовать, ни лепить скульптуры. Так хотелось поймать эту мимолетную красоту и поделиться своим восторгом со всем миром.
Когда я сидела на ограде левады, а конь пролетал мимо меня, лихо изогнув шею и закинув на спину хвост, у меня захватывало дух. Я не могла поверить, что это – мое, что на этом коне мне ездить. Только я не знала – как.
Черт говорил: «Ух, этот конь даст нам прикурить!»
Гремучая смесь – огромная физическая сила и взрывной темперамент. Я не понаслышке знала значение слова «неудержимый» - в случае чего, конь без особых усилий «улетал» от меня. Птичка взлетела – где конь? Вон там – несется карьером по дальнему концу поля, пинает по воздуху.
Но что интересно – всегда возвращался. Ни к лошадям, ни к сену и овсу – ко мне. И пусть я частенько была строгой с ним. Но как еще бороться со всеми его тараканами? От безобидного «не дает надеть уздечку» до «играет с человеком, подминая под себя, таскает по всей конюшне.» Он пугался конеедов-невидимок, часто баловался от переизбытка энергии, психовал от непонимания задачи, не так-то просто было научить его видеть и слышать меня.
В те времена еще не существовало частных лошадей, но Оникса лет с двух все называли моим. Особенно часто я слышала: «Твой конь опять порвал недоуздок, твой конь снова погрыз дверь, твой конь додумался сунуть ногу в забор и застрял!» Поначалу претензии сыпались на меня градом, от конюхов, от девчонок. А вот Григорий Петрович иногда даже за меня заступался: ругался на конюхов за то, что снова водят коня на недоуздке вместо уздечки, говорил, что выпускают не в ту леваду…
Он слишком любил Оникса. Я же никогда не была особо перспективным всадником, но… с моим присутствием Григорий Петрович смирился.
Я была у Черта в любимчиках, и это означало нелюбовь ко мне большей части дружного девичьего коллектива.
А меня проблемы не останавливали – я влюбилась окончательно и бесповоротно. И Оникс, сам того не заметив, привязался – стал встречать ржанием, ходить за мной, словно на веревочке, и вылизывать с ног до головы. Ни один человек никогда не сможет ответить на душевную теплоту так, как отвечал на нее мой конь. Он мне верил, он старался всячески угодить, в меру своего конского понимания. Через какое-то время он стал настолько ручным, что я решила сделать его еще и верховым.
Посмотреть на это шоу собралась вся конюшня. Посмотреть – было на что. Меня закинули в седло и я поразилась – Оникс стоял, как будто бы ничего не изменилось.
Но кому же приспичило проехать по гравийке за конюшней? Оникс услышал шорох, навострил уши и уже собирался лететь вперед, а тут – я. Мир подскочил и с ударом копыт вернулся на место, следующий скачок меня почти что выбил из седла, все вокруг заплясало в каком-то бешеном танце: вертелось, крутилось, проносилась мимо. Сверху накрыло землей, снизу промелькнули конские копыта.
Кто-то поднял меня на ноги, потом начали смотреть, все ли кости целы, нет ли сотрясения мозга, хотели меня даже куда-то по скорой отправить. Напугала я всех порядком. И Оникса – в первую очередь. Стоял – смотрел на меня такими растерянными глазами, а потом аккуратно ткнулся носом в плечо, словно не веря, что страшная штука, рухнувшая с него – это я.
И как после этого удалось его заездить – иногда сама понять не могу. Но как-то вышло: медленно, долго, я специально выбирала время, когда было тихо, ничто не отвлекало и не пугало.
Я бы боялась на него садиться, если бы не привыкла. И сейчас бы не села ни за какие деньги. А в шестнадцать – море по колено.
В шестнадцать кажется, что все проще. Кажется, что можно носиться в полях на двухлетке, пока никто не видит. Можно сигать через бревна, через ручьи…
У коня – мокрая шерсть, быстрые ноги и ветер в гриве. А еще – непреодолимое желание мчаться вперед. И крылья не нужны, лишь топот копыт. И повод не нужен. Неужели кто-то верит, что какая-то железяка во рту сможет унять горячее конское сердце?
Я хлопала по мокрой шее, хвалила, мы замедлялись. Утихал гул ветра, оставался лишь четкий ритм ударов копыт – галоп практически на месте. Это кажется абсурдом, но он выполнял мои ненавязчивые просьбы. Такой-то конь, уронивший с себя не один десяток всадников, непокорный, свободолюбивый.
Больше в моей жизни не было лошадей, отношения с которыми хоть отдаленно напоминали бы эти. Десятки лошадей я могла отпустить в чистом поле, зная, что они не убегут. И лишь одного, зная, что он вернется. Я уезжала на нем как можно дальше от конюшни, так, чтобы никто не видел.
Я кидала на землю седло, и едва я успевала снять с головы Оникса уздечку, как он убегал. Подскакивал высоко и легко, будто бы был невесом. Бил ногами по невидимым противникам, лихо взмахивал шелковистой угольно-черной гривой. Каждое его движение было прекрасным. Даже когда он играл со мной, он не смел ударить.