Меняю свадьбу на неприятности!

Глава 3.2. О человечности. Иногда отсутствующей

Прямо перед моим носом одна из дверей распахнулась и в коридор с игривым подвизгивающим хихиканьем выскочила местная кулинарка. В не слишком подходящем для работы и приличного общества виде: платье на груди расстегнуто, помятый подол задран, дешевым вином на пять шагов несет…

Я, к излишне приличным людям себя не относила, но все равно выругалась. Эта особа повышенного веса и довольно облегченного поведения чуть мне ноги не оттоптала. Еле-еле отшатнуться успела.

Кухарка взвизгнула уже по-настоящему, а следом за ней и трактирщик выдвинулся. Красный, потный, распаренный, как после бани, и с блудливой улыбкой на круглой морде.

При виде моей скромной, недовольной и громко выражающейся (тихо – за три года учительства отучилась) персоны, хозяин постоялого двора сразу скис.

Скорчил на упитанной роже нечто приторно-фальшивое, что должно было благодушную приветливость изображать. И вежливым, как скисшее три недели назад молоко, тоном поинтересовался, каких именно гостиничных благ (и какого рожна) мне так внезапно потребовалось.

В должниках я отродясь не ходила, поэтому улыбнулась в ответ. Максимально любезно и доходчиво. Самой впечатляющей из позаимствованных у подопечных троллей ухмылкой.

Правда, у них к ней еще и бочкообразные кулаки прилагаются. В моей анатомии настолько полезного девайса не водилось, пришлось компенсировать тем, что есть. Очень плохим настроением. И не менее приятным характером, в местных реалиях стремительно наружу пробивающимся.

Хозяин постоялого двора почти проникся (и не такое в своей дыре от осчастливленных сервисом путников видал) и скорчил еще более умильную гримасу. Ну, и ладно!

Я плюнула на дальнейшее соревнование и незатейливо попросила второй завтрак. В тройном размере. Все равно местное гостеприимство ни улучшить (настолько безумных чудес не бывает), ни ухудшить (дальше просто некуда) нельзя. Так чего зря время терять?

От наших сомнительных любезностей живот сытым не станет. Только аппетит пропадет.

Большой деревянный поднос постепенно заполнялся тарелками и плошками. Недополучившая свою долю разврата кухарка, хлопотала над ним, как дракон над свежеснесенным яйцом. Отрывая от сердца и тумбообразной фигуры каждый кусок колбасы и сыра.

А я пыталась расспросить ее о Рыське. Из самой-то нее слова лишнего не вытащишь, а разобраться надо. Деревня небольшая, все друг друга знают, глядишь, и пойму, кто на девчонку напасть мог.

Дебелая любительница развлечений на служебном месте оказалась словоохотливой. И не слишком доброй. Обычно, у пышных женщин и характер милый, нежный округлый. Словно мягкая сдобная булочка с изюмом, к которой руки сами так и тянутся.

Но нет правил без исключений, этот кексик давно зачерствел и толстым налетом злости покрылся.

-- Рыська-то? Да репей она негодящий, ни отца, ни матери – сорняк безродный! Еще и имечко девке господское дали, Арисса. Тьфу, смехота!

Кухарка неодобрительно прицокнула языком и сунула в рот кусок желтоватого домашнего сыра. Не иначе, как решила вкус непонравившегося ей имени заесть. Или просто не могла мимо еды пройти не понадкусывав?

-- С бабкой они жили, да померла та недавно. Рыська с братом материным осталась, а он совсем неладный. Ни хозяйство вести, ни делом заняться, только пьет да буянит. Хорошо хоть, на девке зло срывает, до полусмерти лупит.

Я не поверила своим ушам. Хорошо?! Что пьяный придурок ребенка избивает?

-- Так почему никто страже не сообщил? И неужели у нее других родственников нет, чтобы к себе девочку забрали?

-- Да кому она нужна, своих ртов хватает! Была бы еще путевая, а то… Ни ласки, ни привета – как заноза колется! Ничем своего дядьки не лучше. Шишка от елки недалече падает, ромашкой не вырастет.

Очень многое мне хотелось сейчас этой злобной бабище высказать! Что, если ребенка постоянно шпынять и лупить, то ждать в ответ доброту и ласку – пустая затея. Даже котенок своих обидчиков поцарапать и укусить пытается. И никакая наследственность тут рядом не лежала, добром на зло только святые отвечать станут. Не в жизни, в книгах.

Ничего этого я сказать не успела. Кухарка продолжила разглагольствовать, и мне стало совсем тошно. Три года среди упырей и вурдалаков жила, но такой мерзости не слышала!

-- Да и пока Свен девку лупцует, никакого от него вреда нет! А то опять пойдет по деревне, мужиков занимать да буянить. Он бугай здоровенный, с таким хмырь сладишь! И покалечить может.

Вот ведь скоты! Вместо того, чтобы всем миром собраться и хорошенько зарвавшегося громилу проучить, они, как крысы, по норам забились. И радуются, что не их сейчас избивают, а беззащитную сироту! Даже страже сообщать не хотят, чтобы на них пьяный буян не переключился!

Вне себя от бешенства, я трясущимися руками выхватила поднос прямо из-под откормленной рожи кухарки и потащила наверх. Очень хотелось заорать, дать с размаху кулаком в эту довольную румяную морду, объяснить, достучаться, высказать, все, что сейчас внутри бурлит…

Но будет только хуже. Не мне, Рыське! Насильно доброту, порядочность и человечность в чужую душу не вложить. А в этом селе об их существовании напрочь забыли.

Придется самой действовать. И как можно скорее!

__________________

Та самая кухарка. Я бы ее котлеты есть не решилась.))