Мерцание моей жизни

7 глава. Любовь к ребенку.

Третий месяц в больнице.

Третий месяц, как я здесь. Всё стало привычным — как будто больничная палата теперь мой дом. Белые стены, запах антисептика, ритмичные шаги медсестёр за дверью, скрип тележек с лекарствами… Всё это больше не пугало, не удивляло. Даже болезнь — та, что забралась в меня и теперь живёт внутри — уже не казалась врагом. Она просто... часть моей жизни.

После того как доктор Джоэль и сестра Роузи сообщили, что моя болезнь перешла во вторую стадию, всё стало чуть... иначе. Иногда я не слышу. Иногда не вижу. Порой, руки не двигаются, а ноги не слушаются. Бывает на час. Бывает — на день. И хотя я знаю, что это временно, внутри каждый раз просыпается страх: а вдруг на этот раз — навсегда?

Когда мама узнала о второй стадии, она стала ночевать здесь чаще — дважды в неделю. И эти дни стали для меня как праздники. Мы гуляем в саду больницы, где высокие тополя медленно колышутся от ветра, а голуби стучат клювами по плитке. Мы садимся на лавочку, и я рассказываю, что сделаю, когда выйду отсюда: пойду в парк, прокачусь на американских горках, поем мороженого с карамелью и съезжу к бабушке с дедушкой.

Мама всегда улыбается, кивает, гладит меня по волосам. Но её глаза... они выдают всё. Они наполняются слезами, едва я произнесу слово "будущее". И каждый раз она повторяет: – Ты поправишься, Эбби. Обязательно. И я свожу тебя куда угодно…

Я улыбаюсь в ответ. Но я вижу, как дрожит её голос. И чувствую, как её рука сжимает мою чуть крепче, чем нужно. Её улыбка — не настоящая. Там столько боли... И всё, что я хочу — это чтобы она хотя бы на миг перестала бояться. Чтобы просто была мамой, без груза страха за мою жизнь.

Недавно я попыталась ей об этом сказать: – Мама… я вижу, как тебе тяжело. Не нужно делать вид. Она не ответила сразу. Потом улыбнулась сквозь слёзы, поцеловала меня в висок и тихо сказала: – Я провожу с тобой время не из жалости, Эбби… а потому что люблю. Это не боль. Это счастье.

Я не поверила. Но сделала вид, что поверила.

---

Есть ещё одна странность. Она не даёт мне покоя.

Иногда, когда я смотрю на календарь, взгляд сам останавливается на дате — 6 августа. Я не знаю почему. Этот день вроде бы обычный. Я пыталась вспомнить, что тогда произошло, но… пусто. Ни лица, ни слов, ни образов. Просто тяжесть, будто сердце подсказывает, что я должна помнить.

Но память молчит.

Я пыталась спросить у мамы, но она уводит разговор. Сильвия — тоже. Все будто делают вид, что это обычный день. Но я чувствую — там было что-то. Что-то важное. Что-то... потерянное.

Может, это моя болезнь стирает куски прошлого? А может — я не готова вспомнить?

Я не знаю. Но шёпот внутри не утихает. И с каждым днём он становится громче.

***

Это случилось в один из обычных будних дней — в среду. Мы с Сильвией лежали на моей кровати, и телевизор тихо мерцал в полумраке палаты. Я переключала каналы, пока не наткнулась на документальный фильм о дикой природе. Остановилась — кадры были завораживающие. Камера следила за семьёй гепардов. Вся сцена была как из кино: палящее солнце, саванна, пыль, дрожащая от жара, и пятнистая мама-гепард, что затаилась в высокой траве, защищая своих детёнышей.

Я затаила дыхание. На экране появился лев — медленно, уверенно, с тяжёлой поступью он приближался к её логову. Мама-гепард встала. Хрупкая по сравнению с ним, но с такой силой в глазах… И она бросилась на него. Смело, отчаянно, до последнего. Пока её малыши ускользали в сторону, она отвлекала льва, получая удары, но не отступая.

Я почувствовала, как в горле сжимается ком.

– Какая же она смелая… – прошептала я, не отрывая взгляда от экрана. – Ради своих детей она сразилась с этим гигантом… Получила раны… но спасла их.

В этот момент Сильвия, услышав мой голос, повернулась ко мне, а потом плавно опустилась рядом, положив подбородок на мои плечи, как делала всегда, когда хотела быть рядом.

– Что смотришь? – спросила она с любопытством, её дыхание коснулось моей шеи.

– Фильм про животных, – ответила я и кивнула на экран, где мама-гепард, хромая, уходила прочь, а её детёныши бежали за ней.

– Это мама-гепард, – объяснила я. – Она боролась с огромным львом, чтобы спасти своих деток. Видишь, она ранена, но они выжили...

Сильвия на секунду задумалась. Потом, всё так же тихо, как будто боясь нарушить момент, сказала:

– Ну… это же мама. Все мамы такие. Даже если страшно, даже если больно — они будут стоять до конца за своих детей.

Она улыбнулась и, не говоря больше ни слова, провела рукой по моим волосам. Лёгкое, заботливое движение. Такое же, как у той гепардихи, когда она лизала своих детёнышей после боя. И мне вдруг стало так тепло.

– Ты правда так думаешь? – спросила я, едва сдерживая дрожь в голосе. Я не знала, что именно хотела услышать… Но очень ждала её ответа.

Да, вот взять мою маму, – начала Сильвия, устраиваясь поудобнее на подушке. – В прошлом году мы гуляли в парке. Был солнечный день, лёгкий ветер дул, листья на деревьях шуршали так спокойно... Я шла рядом с мамой и в какой-то момент, мама остановилась, чтобы купить мне и себе мороженное. Я медленно шла вперёд, чтобы присесть на скамку, по пути, я случайно столкнулась с женщиной. Я упала на асфальт. У неё в руке было мороженое, оно выскользнуло и плюхнулось прямо на землю.

Я помолчала, смотря на неё. Сильвия на секунду прикусила губу, будто вспоминая каждый момент.

– Я встала и сразу извинилась. Думала, ну, скажет “ничего страшного”, и всё. Но она вдруг как закричит! На весь парк! Начала орать, будто я ей не мороженое уронила, а жизнь испортила. Говорила, чтобы я возместила ущерб, оскорбляла меня, ругалась ужасными словами. Я тогда просто стояла, как вкопанная. Не знала, что делать. Мне так хотелось заплакать...

– Тебе – плакать? – Я удивлённо повернулась к ней. – Ты? Та, которая может залезть на дерево одной рукой и спорить с медсёстрами?