Мерцание моей жизни

12 глава. Тепло наших душ.

Прошло уже почти пять месяцев с тех пор, как я оказалась в этой больнице. Через две недели и три дня у меня день рождения — странно, что я помню это. Слишком многое случилось за это время.

После той ужасной ссоры с братом, после дней, наполненных криками и слезами, когда я прогоняла родителей, и после душевного разговора с Сильвией прошло пять дней. За это время мне удалось восстановить с родителями хоть какую-то связь. Мы снова разговариваем, улыбаемся друг другу — иногда с натянутой теплотой, но хотя бы так. Я стараюсь не отталкивать их. Я знаю, как сильно их ранила.

Но болезнь… она не отступает. Наоборот — с каждым днём она словно становится всё наглее, всё ближе. Я всё чаще теряю контроль над собственным телом: то перестаю слышать, то не чувствую рук или ног, то перед глазами будто опускается чёрный туман. Кашель стал хуже. Теперь почти каждый раз на платке остаются следы крови. Мне постоянно хочется спать, голова тяжелеет, тело не слушается, и я всё чаще чувствую, как будто проваливаюсь сквозь своё же тело.

Доктор Джоэл всё так же уходит в разговоры с родителями за пределами палаты. Я уже перестала надеяться услышать от него хоть слово правды. Он говорит шёпотом, не смотрит мне в глаза, и каждый раз, когда он выходит после этих разговоров, мама и папа выглядят всё хуже — словно с них снимают по кусочку сил. Улыбки стали редкостью. Всё чаще я вижу на их лицах страх, который они отчаянно пытаются скрыть.

Мне страшно. Страшно оттого, что никто не знает, что со мной происходит. Страшно оттого, что, возможно, я действительно умираю, и никто не хочет мне этого сказать. Осталось только молиться. Хотя я не знаю, кому.

Я потянулась к пульту и включила телевизор. Он был новым — родители заменили почти всё после той истерики, что я устроила в палате. Я сломала тогда всё: мебель, окна, экран — даже себя. Они оплатили ремонт, купили новый телевизор, заменили стол и даже жалюзи. Мне стыдно. Горько и жгуче стыдно. Я бы отдала всё, чтобы вернуть ту минуту назад, остановить себя, не разрушить всё вокруг… Но слова брата были слишком… больными. Он произнёс вслух то, чего я сама боялась больше всего: что я — сама моя болезнь — причиняю боль тем, кого люблю.

На экране шли новости. Я включила их просто чтобы хоть немного почувствовать, что мир всё ещё движется — что есть что-то за пределами этих белых стен и запаха медикаментов.

В кадре был президент. Он говорил торжественно и напряжённо. Я не сразу поняла, о чём речь — мысли путались, и голос его звучал будто сквозь вату. Но потом я услышала название: Silverwood. Серебряный лес… знакомое имя. Город, о котором я слышала раньше. И сегодня он вновь на устах. Президент говорил о какой-то катастрофе, о панике, о государственным расследование… Что-то страшное случилось. Но я не стала слушать дальше. Просто переключила канал. Мне не нужно ещё больше тревоги, чем я уже ношу внутри. Я хотела, хоть на мгновение, забыть обо всём этом.

Я откинулась на подушки, закуталась в одеяло и смотрела в экран.

Я сидела на кровати в тишине, кутаясь в тёплый плед, и глядела в потолок. Палата сегодня казалась особенно пустой — слишком тихо, слишком гулко. Сильвия уехала домой на день — её родители настояли, чтобы она провела с ними хотя бы вечер. Я понимаю... но всё равно хотелось, чтобы она была рядом. Без неё воздух казался тяжёлым, а тишина — глухой. Мне не хватало её спокойствия, её добрых глаз, её тихого, но искреннего смеха.

Я встала, медленно подошла к окну. За мутным стеклом жизнь шла своим чередом. Внизу у входа в больницу кто-то обнимал пожилую женщину —, видимо, мама выздоровела. Двое детей держались за руки и с интересом разглядывали огромный плакат у входа. Кто-то ждал своей очереди, кто-то спешил прочь. Медсестры, вечно куда-то бегущие, пациенты в халатах, посетители с цветами и пакетами. Бесконечный круговорот людей.

Я смотрела на них и думала: как же огромен мир, сколько жизней проходит мимо моего окна каждый день… Кто-то сегодня впервые стал отцом, кто-то потерял близкого. Кто-то вышел из кабинета врача с надеждой, а кто-то — с обречённостью. Кто-то сегодня впервые влюбился. А кто-то больше не сможет любить. Для кого-то этот день — как праздник, а для кого-то — пустая, невыносимая боль.

И я... я всего лишь одна из сотен, тысяч, миллионов. И мой день ничем не отличается. Я жду родителей. Мы поговорим, посмеёмся, они привезут что-то вкусное. Мы проведём несколько часов вместе, они обнимут меня, пообещают вернуться завтра. Я снова останусь одна. Завтра всё повторится. И послезавтра. С каждым днём мои краски тускнеют. Этот мир — он медленно ускользает от меня, и я будто смотрю на него сквозь стекло — близко, но не могу дотронуться.

Внезапно раздался скрип двери. Я обернулась. Всё как всегда.

Мама вошла первой — её лицо светилось радостью, будто бы она изо всех сил старалась спрятать усталость. Папа чуть задержался в проёме, держа в руках что-то большое и пушистое. Сладкая вата. Розовая, словно облачко. Он протянул её мне, улыбаясь немного виновато, как будто хотел сказать: "Я знаю, что это не решит всё, но пусть хоть это скрасит тебе день."

Я улыбнулась, взяла вату и медленно подошла к маме. Она уже раскрывала руки, чтобы заключить меня в объятия. И я позволила. Просто прижалась к ней, почувствовав родной запах — мамины духи, что пахли ландышами и заботой. На секунду я снова была маленькой девочкой, которой не нужно ни о чём думать, лишь быть рядом с мамой.

Папа положил руку мне на плечо. Его ладонь была тёплой и немного дрожащей. Мы стояли так втроём, просто обнимались, и больше ничего не нужно было говорить.

Всё повторяется. Но в этот раз... мне хотелось, чтобы это повторялось чуть дольше. Чтобы этот момент длился вечность.

Я просто хочу выздороветь. Просто жить.

---

После сладкой ваты и объятий, мы ненадолго уселись на кровать, переглядываясь и улыбаясь. Казалось, что что-то между нами постепенно заживало. Тишину нарушил папа, хитро заглянув в свою сумку.