Мерцание моей жизни

17 глава. Девочка с яркой улыбкой.

Утро началось с телефонного звонка. Экран мигнул именем "Мама", и я, затаив дыхание, нажала на зелёную трубку.

–Эбби, милая, доброе утро, как ты себя чувствуешь? – её голос звучал мягко, но я слышала в нём неуверенность, тревогу, которую она, как могла, прятала за натянутой теплотой.

–Доброе… Всё хорошо, мам. – сказала я, стараясь говорить ровно.

–Ты точно ничего не скрываешь? У тебя не болит ничего? Как ты спала?

Я кивнула, хотя она не могла меня видеть.

–Спала нормально, мам. Честно. Просто немного устала, как обычно.

Я притворялась, что мне приятно разговаривать, даже улыбнулась в трубку — но сердце от этого только сжималось сильнее. Этот разговор был важен для неё. Для меня же он стал очередным напоминанием, насколько всё хрупко.

Мы попрощались. Я медленно положила телефон на тумбочку. Он упал мягко, без звука — почти как мои мысли, тяжёлые, вязкие, глухие.

Почему я чувствую себя такой слабой сейчас?

Через несколько минут дверь палаты тихо приоткрылась. Вошла Роузи, как всегда в белом халате, с улыбкой, как будто день был обычным, как будто я — просто очередной пациент на поправке.

–Доброе утро, солнышко. – сказала она весело. –Я сама тебе приготовила кашу. Добавила мёда и немного корицы, как ты любишь. Ешь, пока тёплая.

Она поставила поднос на столик и придвинула ко мне. Её голос звучал бодро, даже слишком. Она старалась быть светом в этой палате, но я… я уже знала. Это была маска. Та же самая, что надевает каждый взрослый, когда хочет защитить тебя от правды.

–Спасибо, Роузи. – выдавила я из себя.

Она села рядом, начала болтать ни о чём: про погоду, про то, как у медсестры в соседнем отделении сломался чайник и теперь она "ворует кипяток". Я слушала, не слушая. Улыбалась, не чувствуя. Потому что знала: она врёт. Не словами — лицом, голосом, взглядом. И я сама врала в ответ. Такая уж игра.

---

Ближе к обеду мне разрешили выйти на улицу. Свежий воздух был холодным, обжигающим, но одновременно и живым. Роузи вышла вместе со мной, как и всегда, неотступно следуя за моей спиной. Но я вдруг остановилась и, не оборачиваясь, сказала:

–Пожалуйста, Роузи… Иди немного впереди. Или сзади. Просто… дай мне немного побыть одной.

–Эбби… – Она замялась. –Ты уверена?

Я кивнула.

–Да. Просто… мне нужно. Чуть-чуть. Я позову, если что.

Она колебалась, потом всё же отступила на несколько шагов, оставив меня в относительном одиночестве.

Я пошла медленно, ощущая, как каждый шаг отдаётся тяжестью в ногах. Возле корпуса больницы росло старое дерево. Его листья уже почти все опали, остались только редкие рыжевато-бурые, цепляющиеся за ветви, словно не хотели отпускать жизнь. Ствол — шершавый, тёмный, покрыт мхом. Оно выглядело… одиноко. Мёртвым. Но я знала, что это не так.

Весной оно снова оживёт. Снова расцветёт. Снова зазеленеет и будет тянуться к солнцу… А я? Я не дождусь весны.

Сердце болезненно сжалось. Я отвернулась от дерева и пошла дальше.

На скамейке под навесом сидела пожилая женщина. У неё были густые седые волосы, аккуратно собранные в пучок, и морщинистое лицо, которое светилось чем-то… почти детским. Она улыбалась — широко, искренне, как будто внутри неё жила целая весна. Она смотрела на людей. Просто сидела и смотрела.

Я подошла и села рядом, молча. Она взглянула на меня, кивнула, но ничего не сказала. И я — тоже.

Я перевела взгляд туда, куда она смотрела.

Там, возле фонтанчика, подростки играли в мяч. Один поскользнулся, громко засмеялся. Рядом женщина с коляской подталкивала младенца, лицо её было усталым, но счастливым. Влюблённая пара сидела на лавке, держась за руки и шепча что-то друг другу, то и дело смеясь. Немного дальше мальчик кормил голубей, кидая им крошки, а рядом стоял его дед, облокотившись на трость, с задумчивой улыбкой.

Вот что она видит…

Жизнь.

Простую, обыденную, но прекрасную. Ту, которой я больше не буду частью. И от этой мысли стало так тоскливо, будто внутри меня исчезло что-то тёплое. Я не заплакала. Просто сидела рядом с ней, смотрела на то, что она видела.

Я всё ещё сидела на скамейке рядом с этой женщиной. Наблюдала за ней, за её выражением лица, за тем, как искренне и по-настоящему она улыбалась, будто всё вокруг действительно приносит ей радость. Её глаза были ясными, глубокими, в них отражалась мудрость и спокойствие прожитых лет.

Но я…

Я смотрела — и не понимала. Не чувствовала.

Почему? Почему я не могу снова радоваться?

Где та ниточка, что когда-то связывала меня с тёплыми чувствами? Куда она делась?

–Прекрасная сегодня пагода, правда ведь? – вдруг произнесла она, глядя в небо.

Я нахмурилась.

–Погода. – машинально поправила я, холодно. –Обычная погода. Ничего прекрасного.

Она не обиделась. Не изменилась в лице. Только чуть повернулась ко мне и снова улыбнулась — мягко, по-доброму.

–Почему же столь юная леди так грустит? – спросила она. –Случилось что-то?

Я посмотрела на неё. Холодно.

–Вам меня не понять. – ответила я тихо, почти шёпотом.

–А ты расскажи, – сказала она, – и тогда мы узнаем: пойму ли я твоё смятение или нет.

Я хотела ответить. Но замолчала. Мы посмотрели друг другу в глаза. У неё — тёплая, светлая улыбка. У меня — пустота, холод, боль. Мы были как два разных мира, два разных времени: она — закат, тёплый и полный золота, я — тень, уходящая под землю.

–Вы человек, что прожил долгую жизнь… – произнесла я, опустив взгляд. –А я… Я даже половины не проживу.

Бабушка чуть прижала руки к груди, а затем, не отрывая взгляда от неба, проговорила:

–Жизнь человека — как мерцание далёкой звезды: мимолётна, почти незаметна в вечности, но в тот краткий миг она способна озарить небо, заворожить взгляд и оставить след в душе. В этой мгновенной вспышке — вся её тайна, вся её красота.

Её слова прозвучали как заклинание. Спокойное, тихое… но ударившее в самую душу.