Мерцание моей жизни

25 глава. Забытая 4.

Суета — обычное дело в больнице.

Сюда каждый день привозят тех, кто болен. Кто-то уходит отсюда с лёгкой улыбкой на губах — излеченный, победивший. А кто-то остаётся… Ждёт. Считает дни. Молится. А иногда — не успевает.

Это место, где смеются и плачут рядом, где жизнь и смерть смотрят друг другу в глаза через стекло реанимации. Где борьба — каждую секунду.

Сейчас свет над операционной мигал красным. Значит, операция шла.

За этой дверью врачи сражались за жизни двух — Линетт и Агаты Эшфорд.

В коридоре, на серой скамейке с облупленной краской, сидела Эбби, закутавшись в тонкое одеяло. Она была тиха. Лицо — бледное. Колени поджаты к груди. Время как будто остановилось. В ушах гудело, а внутри всё сжималось. Её сердце стучало так сильно, что, казалось, болью отдавалось в висках.

— Они будут жить… — прошептала она в пустоту. — Должны жить…

Прошло больше двадцати минут.

Коридор наполнился гулом шагов.

Сначала — один. Тяжёлый, быстрый. За ним ещё трое.

Вбежал мужчина в дорогом костюме. Его лицо было искажено тревогой. Он резко остановился перед операционной, глядя на красный свет над дверью. Его кулак с размаху ударил в стену.

Глухой удар. Боль. Злоба. Бессилие.

— Чёрт! — вырвалось из него. Голос сорвался. Он задыхался от гнева и тревоги.

Эбби вздрогнула. Она сразу поняла, кто это.

Ричард Эшфорд.

Отец Агаты. Муж Линетт.

С ним были трое мужчин — охранники или помощники. Один в очках, другой седой, третий — явно моложе, но с таким же каменным лицом, как и у самого Ричарда.

— Мы пока выясняем, кто это сделал, сэр, — тихо сказал мужчина в очках, положив руку Ричарду на плечо. — Нападение было стремительным. Почти без следов.

— Почему?! Почему они ехали ко мне?! — заорал Ричард. Его голос эхом отразился от стен.

— С утра мисс Агата говорила, что хочет встретиться с вами. — Голос у второго мужчины дрожал. — Она узнала, что вы снова в городе… И сразу захотела поехать в офис. Мисс Линетт не захотела отпускать её одну.

Ричард стоял, тяжело дыша, сжав кулаки так, что побелели костяшки пальцев. В его глазах бушевала буря — боль, вина, злость, отчаяние.

Третий мужчина посмотрел на него с укором:

— С возвращения из больницы она каждый день спрашивала, когда вы приедете. Она ждала вас, сэр. Скучала. Надеялась…

Эти слова ударили Ричарда сильнее, чем все пули мира могли бы.

Он отвёл взгляд. Его дыхание сбилось. Губы дрожали.

— Я… — выдохнул он. — Я даже не позвонил. Не приехал.

Он провёл рукой по лицу, словно хотел стереть с него всё — свою вину, свою глупость, своё равнодушие.

Ричард стоял, словно вкопанный, глядя в глухую дверь операционной, за которой врачи боролись за жизнь его дочери. В груди всё сжалось — тугой ком подступал к горлу, не давая дышать. Он знал — виноват сам. Не террористы. Не охрана. Он. Он не пришёл в больницу, когда она лежала здесь раньше. Не перезвонил, когда она просила. Не сказал ни одного тёплого слова, когда она смотрела на него с надеждой. И теперь… Теперь он даже не может сказать ей, как сильно жалеет.

Он сжал кулаки. Сердце грохотало, как молот в груди.

— Прости меня, Агата… — прошептал он в никуда, зная, что, возможно, уже слишком поздно.

В его глазах бушевал ураган — не злость даже, а ужасающая, опустошающая вина, от которой невозможно было отмахнуться. Он знал, это он виноват. Он строил стены из молчания, когда дочь стучалась к нему. Он отворачивался, когда она пыталась заговорить. Он слишком часто смотрел на часы, когда должен был смотреть ей в глаза.

— Это моя вина… — сказал он глухо. — Если бы я слушал её…

Голос дрогнул.

— Если бы я был рядом… ей бы не пришлось ехать за мной. Она бы была в безопасности.

Он опустился на край скамейки, спрятав лицо в ладонях. Его плечи дрожали.

Эбби сидела, прижав колени к груди, на холодной скамейке у стены. Её глаза неотрывно смотрели на Ричарда Эшфорда — мужчину, в котором когда-то Агата видела неприступную гору, а теперь… теперь он был сломлен. Его плечи дрожали, кулаки были сжаты так крепко, что побелели костяшки пальцев. Он молчал, но в его тишине звучал крик — дикий, отчаянный, горький.

И вдруг Эбби поняла.

Это была её идея. Именно она сказала Агате, что нужно быть смелее. Именно она настаивала: "Поговори с ним, скажи, что ты чувствуешь. Он твой отец".

Если бы она промолчала… Если бы не вдохновила её…

Агата бы не поехала.

И всё это — не случилось бы.

Боль будто кольнула в грудь.

"Это моя вина… моя…" — думала Эбби, не в силах прогнать эти слова из головы. В девятилетнем сердце она уже выносила себе приговор, не понимая, что не всё в мире подвластно человеческой воле.

Но разве дети это знают? Разве они умеют прощать себе?..

Глядя на красный свет операционной, на скамейке под тусклой лампой, она чувствовала, будто её слова привели Агату туда, откуда можно уже не вернуться.

Эбби не понимала, что вины на ней нет. Но ведь человек так устроен: иногда легче обвинить себя, чем признать, что мир несправедлив и не поддаётся контролю. Особенно ребёнку, которому ещё только предстоит понять, как устроена жизнь.

Выбор у неё был простой — винить кого-то или винить себя.

Она выбрала себя.

И теперь это чувство жгло её изнутри.

"Это я... Это всё я..." — снова и снова звучало в её голове.

Словно шепот, превращающийся в крик.

В коридоре стояла тишина, нарушаемая лишь шумами издалека — гул голосов, скрип колёс носилок, короткие команды врачей. Секунды тянулись, как вечность. Ричард сидел неподвижно, его помощники переглядывались, кто-то тихо всхлипывал, но не осмеливался сказать ни слова. Страх, ожидание, тревога — всё смешалось. Каждому из них казалось, что эта тишина скоро обрушится громом.

И она обрушилась.

Через час, который казался бесконечным, из дверей операционной вышли врачи. Лица у них были измождённые, взгляд — тяжёлый, напряжённый. Один из них снял маску и выдохнул, словно нёс в себе груз целого мира.