Мэри Лонгшир - дочь магната.

Глава 3

Двери библиотеки распахнулись. В проеме стояла она - Каролина. Миниатюрная, хрупкая, воплощение невинности, сошедшее с открыток того времени. Она замерла на секунду с драматическим пафосом, прижимая руку к груди, а затем буквально полетела ко мне с протянутыми руками.

- Голубка моя! Настал тот час, когда мы можем забыть наши обиды и разногласия, на всех нас свалилось такое горе! Дай же я обниму тебя!

Я не шелохнулась. В голове щелкнуло: «Голубка»? Мы что, в дешевом любовном романе? Мой взгляд сканировал её лицо. Кожа - фарфоровая, ни единого изъяна, губки бантиком, а глаза... огромные, влажные, испуганные, как у Бэмби, попавшего в свет фар. Идеальная приманка для мужчины «глубоко средних лет», который подсознательно ищет податливости, покорности и ощущения собственного всевластия. Реджинальд явно хотел видеть рядом не личность, а податливый пластилин.

Я вежливо, но твердо отстранилась, не давая ей сомкнуть объятия. Однако, и отталкивать её не следовало. Чтобы понять, как играть дальше, мне нужно было выяснить, из-за чего мы «ссорились» и в чем именно заключались наши «разногласия».

Пока что я молчала. Держала паузу - практически мхатовскую, от которой у неопытных собеседников начинает дергаться глаз. Вспомнилась Джулия Ламберт с её знаменитым: “Чем больше артист - тем больше у него пауза”. Я просто смотрела на неё, позволяя тишине в библиотеке стать весомой, почти осязаемой.

И Каролина не выдержала. Она всхлипнула и опустилась на край дивана, картинно прижав к глазам кружевной платочек. Слишком много кружев, слишком много жеманства. Я продолжала её изучать.

Одета она была дорого. Очень дорого. Черный бархат, тончайшие кружевные перчатки, накидка из чернобурки. Но было что-то... не то. Она носила эти вещи так, словно боялась их испачкать или измять. В ней не было той ленивой уверенности потомственной аристократки, которая может пролить вино на платье ценой в годовой бюджет поместья и даже не заметить этого. Каролина не жила в этой роскоши, не родилась в ней, она её отчаянно «демонстрировала». Как манекен в витрине.

- О, Мэри, - пролепетала она сквозь платок, - я так часто вспоминаю те времена, когда мы так дружили. Помнишь? Ты была так добра ко мне. Когда ты узнала, что я всего лишь бывшая машинистка, ты искренне восхищалась мной. Ты говорила, что завидуешь моей свободе - тому, что я могу работать, общаться с кем хочу, быть хозяйкой своей судьбы...

Я чуть не хрюкнула от смеха, пришлось закашляться. Значит, Мэрилин была романтичной дурочкой. Завидовать свободе машинистки в 1912 году? Это всё равно что завидовать свободе каторжника, потому что у него есть свежий воздух на каменоломнях. Но это дало мне зацепку: мы были «подругами». Или она так думала.

- А потом ты вдруг ополчилась на бедную Каролину, - продолжала она, поднимая на меня свои «озера слез». - Стоило только Реджинальду сделать мне предложение. Но разве я виновата, что сердце не выбирает? Я ведь так мечтала, что мы станем большой любящей семьей...

Вот оно. Социальный лифт в действии. Из конторы по прокату персонала - прямиком в постель лорда, а оттуда - к кольцу на пальце. Видимо, Мэри прозрела к тому времени.

Я смотрела на белые, ухоженные руки Каролины. Но мой мозг подсовывал мне другой образ: эти пальцы, привычно бьющие по клавишам «Ундервуда». В ней всё еще жила эта офисная выучка - готовность угодить начальству, привычка подстраиваться под настроение сильного. Каролина была хищницей, мимикрировавшей под жертву.

Для Реджинальда Лонгшира, человека его круга, такой брак был бы публичным харакири. В Англии начала века за такое вычеркивали из списков клубов. А он был деловым человеком. Значит, любовь тут ни при чем. Была причина. Веская, твердая, как слиток золота или папка с компроматом. Она что-то знала. Или у неё было что-то, что ему было жизненно необходимо.

- Каролина, - наконец произнесла я, мой голос прозвучал ровно, но нарочито мягко. - Это страшное событие изменило многое. Сейчас не время для старых драм. Теперь имеют значение лишь новости… Мы надеемся, что вот-вот придёт телеграмма от отца.

Я позвонила в колокольчик. Бэрнс появился мгновенно, словно материализовался из воздуха.

- Чай, Бэрнс. И, будьте добры, те пирожные, которые подавали за завтраком.

Утром мне было не до еды - я была сосредоточена на детях, но это не отменяло моей слабости к корзиночкам со взбитыми сливками.

Мы пили чай. Каролина старалась изо всех сил. Она щебетала о том, как она соскучилась, как ей не хватало наших «секретов». Она пыталась нащупать во мне ту прежнюю Мэри - восторженную и, видимо, не слишком умную. Я отвечала дежурными фразами: «Да, это прискорбно», «Время покажет», «Нам всем нужно прийти в себя».

Я видела, как она злится под маской сочувствия. Моя холодность не вписывалась в её сценарий. Она ожидала либо истерики, либо объятий. Моя рациональность была непонятна ей и потому заставляла нервничать. Я же безмятежно ела уже третье пирожное. Свежайшие сливки, ягоды с лёгкой кислинкой - восхитительно.

Наконец, Каролина поднялась.

- Мне пора, дорогая. Но я буду приезжать каждый день. Мы должны поддерживать друг друга в это тёмное время.

Я проводила её взглядом. Выйдя в коридор в сопровождении Бэрнса, она внезапно «включила» громкий звук. Я слышала её всхлипы, театральные причитания о «бедном Реджинальде», которые эхом эффектно разносились в тишине. Работа на публику. Каролина метила в хозяйки этого дома и теперь начала метить территорию своими слезами.

Бэрнс вернулся через пару минут. Его лицо было непроницаемым, но в глазах читалась едва заметная усталость.

- Мисс Каролина отбыла, мисс Мэрилин.

- Спасибо, Бэрнс. На сегодня хватит. Хорошенького понемножку. Больше я никого не принимаю. Для любых визитов дом закрыт до особого распоряжения. Сошлитесь на мое плохое самочувствие или траур. Мне всё равно.

Когда за дворецким закрылась дверь, я подошла к окну. Карета Каролины удалялась по подъездной аллее.