Мэри Поппинс для квартета. Свадьба

1-1

– Олеся Владимировна, – через несколько минут спросил меня начальник охраны, сжимающий трубку телефона так, словно это был гашетка пулемета «Максим», – а вы куда?

Хотела ответить резко: «Я что, под арестом?» – но сдержалась. Вот уж кто не виноват в происходящем, так это Петр Иванович. Хотя у Томбасова на этот счет собственное мнение.

Я как-то плохо реагировала, когда он впадал в состояние хозяина мира, у которого что-то пошло не по его. Сама себя время от времени ругала, но эта сторона жизни мужа меня угнетала. Понятно, что ромашкой на лугу он не был никогда. И, пожалуй, более жесткого человека в своей жизни я не встречала. Да и странно было б ожидать, чтобы владелец заводов, газет, пароходов был другим. Но…

Угнетало.

И я честно старалась сбегать, когда дело доходило до подобного. А сам Олег старался оставлять свое альтер эго хозяина жизни и биг-босса за порогом дома, за что я была ему очень благодарна. И, между прочим, муж еще и дразнил меня. Он утверждал, что именно я на редкость авторитарный человек. Даже по сравнению с ним. Это он понял еще летом, когда осознал, что одна маленькая хрупкая учительница заставила пять успешных состоятельных мужиков делать то, что они делать и не думали.

Тут я обычно возмущалась. И спрашивала: «Как именно я заставляла, например, господина Томбасова приставать ко мне? Если он, бедняжка, и не собирался этого делать вовсе?»

Олег начинал бурчать что-то типа: «Ага, не приставай к тебе, так эти же… Оголтелые павлины. Уведут».

Это было… оказывается, так классно! А теперь… И мое лето, и странная тайная свадьба… И новая жизнь… Все свелось к тому, что я – проститутка.

Что тут скажешь. Только головой покачать. И ответить Петру Ивановичу максимально спокойно:

– Я собираюсь пойти гулять. И бродить до тех пор, пока не пойму, что могу разговаривать. В идеале – цензурно.

– Но, Олеся Владимировна… если журналисты…

– Петр Иванович. Я не буду сидеть дома, как преступница. Нет.

Начальник охраны отступил.

– Маша уехала на базу. Я отправил с ней парней. Ее Вадим отвезет.

– Спасибо, Петр Иванович.

– Простите меня, Олеся Владимировна, – тихо проговорил он.

И я поняла, что это было сказано не потому, что на него наорал взбешенный Томбасов, который в данный момент высказывал Самуилу Абрамовичу, выпроводив (пока) начальника охраны из комнаты.

– Я все равно считаю, что это – не ваша вина, – твердо сказала я.

Он чуть улыбнулся:

– Парни вас поведут.

Но я не успела даже накинуть шубу, как у меня зазвонил телефон. Директор школы, где я работала.

Сердце сжалось в нехорошем предчувствии.

– Слушаю.

– Олеся Владимировна, – голос высокого начальства был сух и неприятен. – Я понимаю, скорее всего произошло недоразумение. И вы не имеете отношения ко всей той мерзости, которую про вас пишут. Но. Я бы попросил вас написать заявление по собственному. У нас письма от детей и родителей уже ушли в комитет. Не знаю, будет ли проверка, но… Сами понимаете.

– Да… Понимаю…

Петр Иванович бросил на меня тревожный взгляд и исчез за дверью, откуда доносился негодующий голос Томбасова. Звуки тотчас стихли. Или это я перестала их различать? Оглохла?

– И… можно вас попросить как-то оформить больничный, чтобы вам две недели не отрабатывать.

– Конечно.

Я даже смогла улыбнуться. Конечно, директор не увидел этого, но в голосе-то должно было бы отразиться.

– Поймите, если из-за покупки учительницей нижнего белья на глазах у детей поднялся такой скандал, то тут…

– Понимаю…

– Замечательно, что мы поняли друг друга. Хороших выходных.

– Спасибо.

Я прижалась к стене и заплакала. Казалось бы, школа для меня сейчас – чемодан без ручки. И я, упрямства ради, живу на два города, мотаюсь туда-сюда. Готовлюсь к урокам. Потому что сама для себя решила – мои нормально сдадут экзамены. Вот это самое дурацкое – если не я, то кто же. А тут… Дура.

– Олеся…

Олег обнимает меня, прижимает к себе. Гладит по голове.

– Ну, перестань, пожалуйста… Олесь.

– Обидно, – шепчу я.

– Главное, чтоб ты не подумала, что это я всю эту многоходовку затеял, чтобы тебя уйти с работы, – невесело улыбается муж.

– Томбасов, – у меня от возмущения даже слезы заканчиваются, – ты с ума сошел?

– Не будешь так думать?

Он целует меня в нос, который уже наверняка красный.

– С тобой даже поплакать нормально нельзя, – ворчу я.

– Не надо, – просит он. – Если люди дураки и специалист им не нужен… Это означает только то, что люди – дураки.

– Все равно обидно.

– Тут не поспоришь.