Меркурий в ретрограде.

Глава 18. Сердце мне не рви.

Прошёл месяц. Пустой и тягостный. Операция Нинке не помогла. Лечили дальше, но улучшения не наблюдалось. О выписке не могло быть и речи. Выписка отодвинулась куда-то в светлую даль.

И тут почтальонка принесла письмо без обратного адреса. Адрес Третьяковского был написан почерком мамы Риты. Это она оставила дочке парочку конвертов, так на всякий случай. Оказалось, письмо от Нины. Крупными корявыми буквами девочка писала, что прощается со всеми. Она так и писала: «Я умираю». Рита уговорила директора завода отпустить её за свой счёт и собралась ехать в Вологду.

— Ритка, тебя уволят! — кричала Александра.

— Отстань!

— Уволят по статье за прогулы!

— Плевать!

— Что ты собираешься делать? — истерила Александра.

— Всё! Я всё собираюсь делать! Я пойду в Исполком.

— Куда пойдёшь? — сощурилась пенсионерка. У неё с утра болела голова, и она туго соображала.

— Пойду к главному в области по партийной линии.

— Что у него будешь делать? — насторожилась Александра.

— В ноги паду. Буду просить помощи.

— Тебя, дуру, арестуют, — бабуля схватилась за сердце.

— Не арестуют. Я же только помощи попрошу.

— Чем он тебе поможет, этот чиновник?

— Да хоть чем! Нинка умирает…

— Тебя в тюрьму посадят! — снова в отчаянии закричала Александра.

— Пусть садят! Мне всё равно. Моя девочка умирает… — Рита зарыдала. Бабуля напилась корвалола и забормотала молитвы. Виктор напился вдрызг, чего давно себе не позволял.

Утром Рита умчалась на первом автобусе до райцентра. Через несколько томительных дней прибежала с вестями соседка:

— Рита звонила в бухгалтерию. Всё у них хорошо. Нину отправили на вертолёте в Ленинград в Медицинскую военную академию. Рита сопровождала. Ждите, скоро приедет и сама всё расскажет.

— От сердца отлегло, — утирала слёзы кончиками головного платочка Александра. А слёзы всё катились и катились. Катя из всей скороговорки тётки-соседки только и поняла, что Нину спасут.

Через два дня приехала мама Рита.

— Есть надежда. Всё будет хорошо, — сказала Рита, и это было произнесено для Катиных ушек. То, что она рассказывала потом Виктору и Александре, не полагалось знать детям.

— Я пришла к ней в палату, а там Нинка реально умирает. От еды отказывается, вся зелёная. Мне врачи сказали, что все швы разошлись, всё загноилось. Надежды нет.

— Ты там в обморок не упала? — бросила Александра зло. Она не щадила чувства дочери.

— Мамулик, как ты всё это вынесла?

— Всё вынесла. Надо было Нинку спасать. Что делать? Я и пошла, как обещала в Облисполком. Добилась приёма. Здесь мне пригодилось звание секретаря партячейки.

— А потом? — спросил Виктор, а Александра смотрела на дочь с немым укором. Не уберегли Ниночку!

— А потом показала Нинкино письмо и не удержалась, разревелась.

— И помогли? — не верила своим ушам Александра.

— Помогли. Снарядили медицинский вертолёт из «Красного креста» до Ленинграда.

— Ради одной Нинки? — ахнула бабуля. У Виктора подозрительно зачесались глаза.

— Нет. Там ещё одного мальчика везли. Он тоже был с ожогами, вся голова была обгорелая. Мальчика не спасли…

— А Нинка?

— А Нинку спасли. Сказали, что вовремя доставили. Там в Ленинграде передовые технологии. Там не бинтуют ожоги. Их лечат по-другому.

— Как по-другому?

— Отстань, папулик! Выживет наша Нинка, и это всё. Я больше ничего и знать не хочу! — Риту покинули силы. Она заревела в голос. Виктор обнял жену и прикрыл глаза. Он тоже плакал. Бабуля молилась.

Нину привезли в начале октября. Катя пришла после школы домой, а там на диване сидит незнакомая девочка.

— Катя! — девочка неуклюже поднялась с дивана и хромая, подошла. Она тянула руки и лезла обниматься. Катя поражённая стояла истуканом. У незнакомой девочки были серые мамины глаза и на одном из них коричневое пятнышко «от папы».

— Нина, — прошептала Катя. — Нинка!

Сёстры присели рядом на диван. Катя разглядывала новую Нину. Привыкала. Эта девочка с круглым лицом была выше Кати. Её полное рыхлое тело совсем не походило на худенькую, как тростиночка, Нинульку. Да и ничего в ней от Нинульки не осталось. Не было больше той хохотушки Ниночки. А была девочка с большими взрослыми глазами. Глаза говорили, что эта пигалица прошла через многое, в том числе и через нестерпимую боль и отчаяние. Маленькие девочки не должны через такое проходить.

— На тебе алый галстук. Ты пионерка? — спросила новая Нина. Даже когда она улыбалась, глаза у неё оставались серьёзными.

— Меня ещё весной в конце апреля на день рождения Ленина приняли в пионеры. Весь класс приняли.

— Красиво было?

— Торжественно. На пионерской линейке всей школы.

— Ты теперь умеешь пионерский галстук завязывать?

— Умею. Нас всех учили, да там ничего сложного…

— Какой красивый узелок. Я такой галстук хочу!

— Не волнуйся, и тебя в пионеры примут.

— Ты теперь учишься в четвёртом классе?

— Ага.

— Трудно?

— Не знаю. Мы только начали.

— А пионером трудно быть?

— Не, не трудно. Главное, чтобы хорошо учиться.

— Ты хорошо учишься?

— Стараюсь, — Катя опустила глаза. Ей было стыдно за свою такую безмятежную жизнь в эти последние месяцы.

— И у вас на пионерской линейке стучали барабаны, и горнист трубил в горн? Всё, как в телевизоре? — отвлекла Нина от грустной мысли.

— Горн играл и барабаны выстукивали. А ещё нас спрашивали: « К борьбе за дело коммунистической партии будь готов!»

— А ты что отвечала?

— Я вместе со всеми кричала: «Всегда готов!»

— Как интересно!

— У тебя это тоже всё будет.

— Конечно, будет. Теперь всё будет, — с взрослой интонацией сказала Нина.

— Я ещё руку вот так поднимала, — Катя подняла руку в приветственном салюте. Этот жест походил на приветствие военных и заменял у пионеров рукопожатие.