Мёртвая авеню

Глава 2. «И мир исчез»

Хотите оценить всю масштабность катастрофы? Население Нью-Йорка совсем недавно превышало восемь миллионов человек, а сейчас нас осталось не больше четырех тысяч. При этом четверть — беженцы со всего континента.

Люди умирали один за другим – в их числе мои друзья, – а я беспокоилась о своём коте. Эйприл Янг отличалась от других во все времена: как в хороших так и в плохих смыслах. 

Эйприл Янг – это я.

Когда кошачий корм заканчивался, я покидала квартиру и шла по Орлеан-Стрит к зоо-магазину. Я проделывала это один раз в две недели. Сегодня именно тот день, когда я отправилась за едой для Симбы.

Симба — это его имя. Когда он был котенком, то много кусался. «Кусаться» было его любимой игрой.

— Он укусил меня! — смеялась мама. — Какой же ты милый.

Моя мама – как и я, – очень любила животных, поэтому если её кусал малыш-котёнок, она умилялась, а не злилась.

— Совсем как львёнок.

Так Симба и получил своё имя. 

Я подошла к стеклянной двери «Энимал Сапплайс». На ней висел график работы:

Пн-пт: 9:00 - 21:00
Сб: 9:00 - 20:00
Вс: 10:00 - 19:00

«Без перерывов и выходных»

Теперь это расписание ни к чему. Отныне «Энимал Сапплайс» работал круглосуточно.

Я открыла дверь и быстро юркнула внутрь. Схватила кошачий корм с витрины и запихнула в рюкзак столько, сколько он мог в себя вместить. 

Единственный плюс зомби-апокалипсиса – халява.

Можешь хапать брендовую одежду, о которой когда-то мечтал. Если хочешь, можешь забрать всю продукцию «Эппл» из магазина. Платить не надо. Это бесплатно.

Только вот это все равно тебя не спасёт.

Сейчас самый спрос на еду и оружие, но точно не на халявный «Ориджин». Пока конкурентов у меня нет – вряд ли получится найти ещё одну дурочку, которая беспокоится о жизни кота во время чумы. 

Я вышла на улицу с разбухшим рюкзаком за спиной. Раньше Орлеан-Стрит была довольно людной. А что теперь? Я здесь одна. Совсем одна на целой улице.

Не помню, что я сделала сначала, кажется, завопила. Помню, как с неба камнем летело чье-то тело. Но я не возьмусь сказать, что было раньше – мой крик или удар тела об асфальт. Я перестала придерживать лямку рюкзака, и тот скатился по моей руке. Это, я знаю, произошло после крика и удара тела об асфальт. 

Сколько в этом доме этажей? Двадцать?

Не уверена сколько, но знаю, что высоко. Может, для Нью-Йорка и не высоко, но для того, чтобы спрыгнуть с крыши и размазаться по асфальту — самый сок.

Эта девушка примерно моего возраста, с волосами цвета как у Реггеди Энн. Хотя как я могу определить её возраст? Она лежит лицом вниз. Если от ее лица ещё что-то осталось.

Самоубийства и раньше были не такими уж редкими, а во время чумы количество суицидников увеличилось вчетверо. Здесь у каждого своя трагедия. Только что я стала свидетельницей одной из таких. Эта девушка с ярко-красными волосами была чьей-то дочерью. Возможно, чьей-то сестрой и возлюбленной. 

Может быть, все её близкие погибли, и именно это стало причиной для самоубийства. 

Я часто думала о суициде. Быть может, если я спрыгну, так будет проще? Конечно. Конечно, будет проще. Но у меня есть две причины, почему я не стану этого делать: 

Я слишком труслива для того, чтобы добровольно оборвать свою жалкую жизнь. 

Это — первая. 

Вторая и более веская: Шон. 

Шон — тот, ради кого я продолжаю бороться. Он — мой младший брат. Я любого разорвала бы голыми руками, если кто-то посмел бы тронуть его. Это правило распространялось даже на зомби.

Я даже не отдавала себе отчёта в том, что все ещё смотрела на тело несчастной девушки. Я попятилась и шумно выдохнула. Откинула каштановые волосы назад и побежала.

Мне так хотелось оказаться дома.

В моем прежнем доме: когда мама была жива и у нас всегда было светло и тепло. 

Без мамы наша квартира стала черно-белой. 

Все ещё помню, как мир потрясали самоубийства подростков. Как мои ровесники и те, кто младше, резали вены из-за невзаимной любви и сливали всё это в социальные сети. Я всегда считала это уделом слабости. Никогда не думала о самоубийстве за исключением сильных ссор с отцом. Я была счастлива. Я знала, чего хочу от жизни. У меня были мечты, — каждую из которых я превращала в цель, когда предпринимала действия для их совершения, — и, как приятное дополнение, хобби. Те дети просто не знали, что такое настоящий конец света. 

Я никогда не убивалась по парням. Кое-кто долго нравился, но у меня никогда не возникало желания свести счеты с жизнью из-за того, что Лукас Уитон не обращал на меня внимания. Лукас Уитон – самый красивый парень в школе. Тот, в кого я была влюблена с пятого класса. Можете смеяться сколько хотите, но я не вру: да, я ревновала и расстраивалась, но мне никогда не было по-настоящему плохо без него. Наше общение ограничивалось только поздравлениями в день рождения в Фейсбуке. Я и этому была рада.

Я не считала его «единственным и неповторимым». Он не был моим смыслом жизни. 

Спасибо маме.

Если бы не она, я бы даже мыслила по-другому. Рассуждала по-другому. Любила по-другому.

Она была тем человеком, который никогда не трусил. Она была тем другом, который никогда не предавал. Она была той дочерью, которая почитала своих родителей. Она была той матерью, которая жила  ради своих детей. 

А ещё она умела прощать. Давать советы и поддерживать в трудную минуту. Подбирать нужные слова и хранить секреты. Её любовь к детям была бесценна: она любила нас такими, какие мы есть. Она отказывала себе во всем, чтобы у нас было всё самое лучшее.