Мёртвая авеню

Глава 17. «Знание — не всегда сила»

«В наше время информация есть единственный и вернейший путь к выживанию».
 «Второе пророчество». Татьяна Устименко

Феникс

День прошёл в ужасной суматохе. На утренней пробежке я снова подгонял лишь её одну — правда временами рявкал и на Боба, — потому что эта девчонка действительно не тянула.  

К зомби-апокалипсису подготовиться невозможно, но путь до Нью-Йорка закалил каждого из нас. Другое дело Эйприл. Сомневаюсь, что она хоть раз была хотя бы в обычном школьном походе.

В столовой во время завтрака меня подловила Ева.

«Сегодня на перерыве встретимся около выхода. Это важно.» — всё, что она сказала, перед тем, как тряхнуть рыжей гривой волос и затеряться в толпе. Девушка даже не притронулась к еде. 

Что Ева приготовила на этот раз? Германия изобрела лекарство от Капсулы, но это дело государственной важности? Вряд ли мне доверили бы такой секрет, но ей во всяком случае не обязательно было напоминать, что это важно: все, что говорила Ева раньше — имело смысл. 

Я поражался её интеллекту. Как можно столько информации хранить в своей голове? Как она спит по ночам? Сколько ей лет-то? Двадцать?

На последующих тренировках — тех, что были до обеда и после него, — Эйприл не продемонстрировала никакого прогресса. Я устал рвать глотку. С другой стороны, вероятно, я брал на себя излишнюю ответственность. Эйприл Янг — не моя головная боль. Я же не тренер?

Да, но командир. И, по всей видимости, именно я несу ответственность за то, насколько хорошо будут подготовлены мои солдаты. 

Вчера, когда мы были в квартире Эйприл и кормили ее комок шерсти, на фотографиях, развешанных по квартире, я заметил сержанта Янга, и камуфляжная куртка, что висела на вешалке в прихожей, определенно принадлежала ему. В комнате Эйприл на стене висела грамота, которую ей дали за победу в конкурсе по испанскому, где я прочитал фамилию. И тогда же в моей голове выстроилась логическая цепочка, из которой я сделал вывод: сержант Янг приходился Эйприл отцом.

Единственной несостыковкой во всем этом «разоблачении» была физическая подготовка его дочери. Обычно дети военных в конце концов становятся выдающимися агентами или кем-то в этом роде, и уже в десять лет стреляют, как Василий Зайцев. Похоже, так бывает только в голливудских фильмах.  

Господи Иисусе. Ну какая этой девчонке война? Она же шла домой, чтобы покормить кота, названного в честь львёнка из мультфильма.

Поглощённый этими мыслями, я мёрз у входа в Штаб. Я глянул на наручные часы, — их мне выдали вместе с формой, как командиру отряда, — пусть в этом и не было необходимости — определенной минуты никто никому не обещал. Во всяком случае Ева должна была появиться с минуты на минуту. 

Я немного засомневался в том, что она придёт, когда увидел в отражении окна свой, покрасневший от холода, нос, но Ева появилась именно тогда, когда я, пялясь в это самое отражение, прикидывал, как велик процент жалости, вызываемой у любой девушки, когда она видит парня с красным носом, от холода насупившегося подобно голубю. Я был одет лишь в слегка утеплённый комбинезон, поэтому шанс простудиться у меня был в приоритете.

— Всё, что я скажу тебе сегодня, должно остаться между нами, иначе мне отрежут язык, а после я настигну тебя и вскрою ножом для масла, если проболтаешься, — пригрозила Ева вместо приветствия. Я кивнул и усмехнулся, размышляя о том, как жёстко иногда эти русские шутят. 

— Мне хватило бы и обыкновенного «никому не говори», чтобы воспринять тебя всерьёз, — заметил я. — Я умею хранить секреты. 

— Вот я и узнаю, чего стоят твои слова, — подытожила Ева. Она поежилась от холода. Я оглядел её с ног до головы: девушка была в высоких сапогах, тёмных джинсах, бежевой осенней куртке, чёрной вязаной шапке с рыжими волнистыми волосами под ней и кашемировых перчатках. 

— Думал, русские не боятся холода, — подстегнул я. 

— Запомни раз и навсегда, боятся холода даже якутские бездомные, — рыжеволосая закатила глаза, и я испугался, что её зрачки могут не вернуться в прежнее положение. — Это просто стереотипы.

За разговором, если нашу словесную перепалку можно было так назвать, я даже не отдавал себе отчета в том, что мы быстро дошли до конца пустой пятьдесят пятой Восточной улицы, и на перекрёстке свернули на Пятую авеню. Мы шагали прямо по проезжей части — бояться транспорта больше не было никакого смысла. Порой на пути нам попадались забытые машины, припаркованные около тротуара. Дорогие иномарки, знаменитые жёлтые нью-йоркские такси и старые «мустанги» — неважно, сколько они стоили и сколько нервов на них потратили их обладатели, — они никогда не дождутся своих хозяев. 

Интерес тянул из меня кровь с мучительной неспешностью, но виду я не подавал, потому что собирался добиться репутации независимого и уверенного командира. «Да, Ева, я же такой взрослый и ответственный, что мне постоянно доверяют какие-то важные вещи. Не привыкать».

Бодрым шагом мы добрались до Рокфеллеровского центра примерно за десять минут. Один мой был равен двум шагам Евы, поэтому пришлось сбавить темп, дабы девушка не отставала. Тогда я раздражался, но сейчас, стоя под фризом, висевшим над главным входом небоскрёба Джи-И-Билдинг, понял, что это нас не сильно затормозило. 

«И настанут безопасные времена твои, изобилие спасения, мудрости и ведения» — гласила цитата под рельефом фриза, на что я горько усмехнулся. Безопасные времена? Да, на улице было вполне себе безопасно, — как и сказано на фризе, — с той лишь разницей, что человечество сейчас на грани вымирания. Самоуничтожения, я бы сказал.