Мёртвая авеню

Глава 21. «Пока дышу, надеюсь»

«Те, кто бессердечны, однажды заботились слишком сильно».

Ничего сейчас не было важнее, чем Венди.  

Я спрыгнула с кровати, рванула к выходу, но неожиданно на моём пути выросло препятствие — Феникс поймал меня за запястья, закрыв собой дорогу к двери. Что он делает? Неужели он не понимает, что в записке речь шла о Венди?

— Отпусти меня! Отпусти меня! — завопила я, но, освободив правую руку, Холдер заткнул мне рот ладонью. Я попыталась вырваться, но эта попытка с самого начала была обречена на провал. Феникс был намного сильнее меня. Глупо было идти напролом. 

— Тише, бешеная девчонка, — прошипел Феникс. Его пронзительные синие глаза смотрели прямо в мои. — Ты ничего не сможешь сделать в одиночку и без плана. Сомневаюсь, что ты вообще понимаешь, с чем мы имеем дело.

— Нужно идти туда! Вдруг ты что-то не заметил? Они сказали искать, наверняка они оставили что-то ещё... — вопила я, брыкаясь в его руках и коленкой целясь между ног.

— Дурочка, они тебя дразнят!..

Я перестала вырываться и оставила попытки закричать. Феникс отпустил меня. Покачнувшись, я сделала шаг назад. Голова кружилась, глаза щипало, холодные слёзы с невероятно быстрой скоростью скатывались по моим щекам, сердце будто больше не билось, а всякая надежда вмиг оставила меня. Феникс был прав. Они не хотят, чтобы мы их нашли. Они просто дразнят меня.

— Как ты можешь стоять здесь и бездействовать? — плакала я, руками смахивая слёзы с глаз. — Они нашли ее!.. Венди нашли! Её забрали! Кто-то забрал её! Её убьют! — я давилась словами. — А ты просишь меня быть тише?!

Слезами делу не поможешь. Это я хорошо знала, но тем не менее разразилась слезами. Где-то я читала о том, что люди плачут потому, что это рефлекс, заложенный в каждом из нас. Наш организм думает, что это поможет отпугнуть врага. Только правда в том, что, на деле, рыдая, мы представляем из себя жалкое зрелище, и плачем потому, что не можем взять себя в руки. Вместе со слезами выделяются и некоторые психотропные средства, которые подавляют напряжение и чувство тревоги, поэтому, когда человек выплачется, ему становится легче.

Как скоро станет легче мне?

С момента начала апокалипсиса прошёл уже целый год. Наверное, мне следовало бы привыкнуть к тому, что люди умирают каждый день, и научиться принимать это с достоинством. Но всё это неважно. Неважно, день прошёл, год или век. Правда в том, что терять близких нам всегда будет одинаково больно. 

От досады хотелось кричать. Чем мы это заслужили? Тем, что укрыли семилетнюю девочку от закона? Мы ведь никогда бы не позволили ей превратиться в зомби. Мы просто хотели дать ей время, которого у нас не было.

Феникс прошептал моё имя. 

Неожиданно я оказалась в кольце его рук. Он бережно прижал меня к своей груди и положил голову мне на плечо. Не знаю, почему я стала тише плакать: потому, что была удивлена нежности его жеста или потому, что почувствовала защиту. В любом случае это помогло мне унять слёзы. По-прежнему дрожа, я прильнула к нему и притихла. Моя щека прижималась к его груди. Он пах как сила, храбрость и стойкость. Но он тонул в собственной крови. Так же, как и я.

У него хватало сил держать это в себе. Он держался, в то время как я разрыдалась, вынудив его утешать ещё и меня. Феникс был сильным. Раньше я этого не замечала, но мне вдруг захотелось быть похожей на него. 

Он держал все мои части вместе.

— Эйприл, я знаю, каково это, терять маленького ребёнка, — вдруг заговорил он. — Однажды я лишился сестры.

***

Феникс 

Когда я упомянул свою сестру, Эйприл резко отстранилась, и её большие заплаканные карие глаза тревожно обратились на меня. Вид у неё — уверен, как и у меня, — был прямо-таки болезненный.

При одной лишь мысли о Лили перехватывало горло. Все, чего я хотел для неё — это чтобы она была счастлива. Но ни один ребёнок, увидевший в шесть лет настоящего зомби больше никогда не сможет стать счастливым, даже если выживет, и это я понимал с самого начала. Зловещее утро двадцать пятого октября — это и есть то самое начало.

— Не забудь проверить почту! — в тысячный раз напомнила мама, держась за дверную ручку. Она снова опаздывала на работу. — И... Джейсон, ради Бога... — молила она. — Не забудь о репетиции! 

У мамы было особое мнение насчёт моей короткосрочной памяти — любой разговор в обязательном порядке сопровождали «не забудь», «запомни» и снова «не забудь».

Мама вздохнула и посмотрела на меня. Я кивнул и по выражению её лица понял, что маму это не убедило.

— Если опоздаете, ты не получишь машину в эти выходные.

Это всегда действовало, и мама отлично это знала, но прибегала к такому методу только в экстренных ситуациях, как эта — школьная репетиция сестры по случаю Дня Благодарения.

— И никакой ужин или «ланч для любимой мамочки» прямо ей на работу не искупит твою вину, — добавила она. 

Почему она об этом напомнила? Потому что я самый заботливый маленький подлиза. Уже совсем не маленький.

— Хорошо, я запомнил, — небрежно бросил я, облокачиваясь о стену и протирая глаза ото сна. Сейчас только начало седьмого, и я с нетерпением ждал, когда смогу вернуться обратно в постель. Мама никогда не будила меня, когда собиралась на работу, но сегодня особенный день перед Днём Благодарения, и она переживала, что я просплю репетицию, до которой оставалось добрых три часа. По поводу праздника сегодня в школу нам идти не надо было.

Мама улыбнулась той самой тёплой улыбкой, которую я так любил, к которой я привык, и которой мне теперь так не хватало.