Мёртвая петля

Глава 1. Находка

Кабинет уголовного розыска в третьем часу ночи выглядел так же уныло, как и в полночь. Те же облезлые стены цвета уставшей охры, тот же запах табака, остывшего кофе и ещё чего-то неуловимого — то ли сырости, то ли безысходности. Лампа дневного света под потолком мерно гудела и иногда моргала, словно подмигивала Горелову: мол, не спи, начальник, у тебя ещё ведомость на подпись.

Горелов сидел за своим столом, подперев голову рукой. Перед ним лежало раскрытое дело о краже из магазина — мелкое, скучное, на три страницы. Судя по протоколу, гражданин Сидоркин, дважды судимый за хулиганство, вынес из «Пятёрочки» две банки тушёнки и бутылку дешёвого коньяка. Мотивация, кстати, была железная, прямо в объяснительной: «Устал от жизни, решил отметить». Горелов читал этот шедевр уже четвёртый раз, но текст не укладывался в голове. Усталость взяла своё.

— Сидоркин, блин, философ, — пробормотал он, закрывая папку и отодвигая её к краю стола.

Часы на стене показывали без пятнадцати пять. Скоро, по идее, должна была закончиться его смена. Но «по идее» и «по факту» в полиции — две большие разницы. Суточные дежурства — штука регулярная, четыре раза в месяц, и они не спрашивают, хочешь ты или нет. Просто ставят в график, и всё. Горелов давно перестал возмущаться. Бесполезно.

Сегодня, кажется, по графику шёл капитан Савельев, известный тем, что на любую фразу отвечал: «А я не согласен». Даже на «доброе утро». Горелов мысленно приготовился к дискуссии. Если бы на подмену вышел Сомов, он бы принёс с собой запах борща и подробный отчёт о здоровье своего кота Василия. Горелов не знал, что хуже.

Он потянулся, хрустнув шеей. Хорошо бы сейчас домой, в душ, в кровать. Дочь, наверное, уже спит. Он вспомнил, что обещал забрать её из школы завтра после обеда. Надо позвонить бывшей жене, напомнить. Но бывшая жена не брала трубку после десяти вечера — принципиально. Сказала однажды: «Я больше не дежурная часть для твоих проблем». Горелов тогда хотел пошутить, что он сам — дежурная часть для чужих проблем, но не стал. И так понятно.

Он взял кружку с остывшим кофе, сделал глоток. Горькое, холодное, мерзкое. Но выбрасывать жалко. За неделю он выпил этого пойла столько, что, наверное, мог уже самостоятельно вырабатывать кофеин. Коллеги шутили, что по ночам он светится в темноте. Он не возражал — в темноте его хотя бы не видно.

Он уже мысленно собирался дожить последние минуты дежурства в относительном покое, но тишина кабинета взорвалась трелью стационарного телефона. Звонок прозвучал как выстрел в пустом помещении. Горелов вздрогнул, чуть не смахнул пепельницу и заодно подумал: «Ну вот, накаркал». Хорошего дежурства не бывает.

Он снял трубку.

— Горелов, — сказал он хрипло, прокашлялся.

— Лёха, вставай, — голос дежурного лейтенанта Рыкова был бодрым до тошноты. — Труп на стройке за Сенной. Участковый уже там. Говорит, поза странная. Сам всё увидишь.

— Рыков, — сказал Горелов устало, растирая лицо ладонью. — Ты бы не мог звонить, когда всё нормально? Ну там, утро, солнце, птички поют?

— Это ты начальству предложи, — хохотнул Рыков. — А пока только трупы по ночам. Выезжай.

— Понял.

Горелов положил трубку, на секунду прикрыл глаза. «Поза странная». Это всегда означало что-то неприятное. Странная поза — это либо ритуал, либо псих, либо местный умелец, который решил проявить креативность. Лучше бы просто труп. Обычный, лежащий как попало. Без выпендрёжа.

Он поднялся, потянулся — хрустнуло в спине, в шее, в плечах. Организм выражал решительный протест. Горелов проигнорировал. Потянулся к вешалке, натянул бронежилет — тяжёлый, неудобный, сковывающий движения, как броня средневекового рыцаря, только защищает хуже. Сверху накинул куртку. Диктофон, ключи от машины, фонарь — всё по карманам.

Фонарь у него был особенный — тактический, с металлической рубчатой рукояткой, мощный, со слепящим лучом. Подарок бывшей жены на какой-то праздник, Горелов уже забыл какой. «Чтобы ты хоть что-то в своей жизни видел», — сказала она тогда. Он и видел. В основном трупы и пьяных дебоширов.

На ходу набрал номер напарника. Долго не брал — пять гудков, шесть.

— Алё, — раздалось наконец в трубке сонное, недовольное. Голос Дениса был похож на звук заведённой, но заглохшей бензопилы.

— Денис, подъём. Труп на Сенной, стройка. Я выезжаю. Поднимайся и дуй туда. Буду на месте через двадцать минут.

— А я? — голос Дениса уже обрёл осмысленность, но не до конца. Он явно пытался понять, где находится и что происходит.

— А ты через сорок, если сразу выедешь. И не забудь форму. А то в прошлый раз ты в шлёпанцах приехал.

— Это были не шлёпанцы, это сандалии. — В голосе Дениса появилась нотка обиды.

— На труп?

— Ладно, понял. Еду.

Горелов бросил трубку и вышел в коридор.

Дежурная часть жила своей ночной жизнью. Рыков сидел за стеклом, заполняя бесконечные журналы — их было столько, что Горелов иногда удивлялся, почему они не заведут отдельный журнал учёта журналов. Время от времени звонил телефон — дежурный снимал трубку, вздыхал, отвечал: «Нет, бабушка, мы не знаем, куда вы положили ключи. Попробуйте поискать в сумке». Это был третий звонок за ночь. Один и тот же голос. Одна и та же история.

— Рыков, — окликнул Горелов. — Запиши. Я на выезд. Если что — звони на мобильный.

— Понял, — кивнул Рыков, не поднимая головы, и снова схватил трубку, зазвеневшую очередным вызовом.

Горелов вышел на улицу. Ноябрьская ночь дышала в лицо сырым холодом, пробирающим до костей. Небо висело низкое, беззвёздное — как потолок в кабинете начальника. Недавно прошёл дождь, асфальт блестел под редкими фонарями, воздух пах мокрыми листьями, бензином и ещё — жареными семечками из ларька на углу. Кто вообще в пять утра жарит семечки? Горелов решил, что это вопрос философский, и оставил его на потом.

Он сел в свой «Логан», завёл двигатель. Стартер чихнул дважды и ожил, издав звук, похожий на кашель заядлого курильщика. Горелов ласково похлопал приборную панель.