Мертвая вода

ГЛАВА 1. Васюганские болота

Памяти моего одноклассника,
оперуполномоченного уголовного розыска
Владимира Певнева, погибшего в зоне СВО.
Мы сидели за одной партой...

Воде неведома ненависть. Ей не нужен мотив, она не испытывает гнева и не знает милосердия. Вода просто всегда находит путь. Она просачивается сквозь микроскопические щели, обтачивает гранитные валуны, превращая их в гладкую гальку.

Но страшнее всего то, что вода делает с людьми.

Владимир Певнев знал это лучше многих. Стоило ему закрыть глаза — будь то в душном кабинете Следственного управления, в пустой квартире или на приеме у ведомственного психолога, — как он снова оказывался там.

На глубине.

Сначала всегда приходил холод. Не тот мороз, что щиплет щеки зимой, а обжигающий, пробирающий до костей ледяной панцирь ночной реки. Затем — искаженный толщей воды свет фар их тонущего внедорожника, лучи которого беспомощно рассеивались в мутной, взбаламученной пучине. А потом Владимир чувствовал намертво заклинивший замок ремня безопасности и этот вкус на губах — вкус речной тины, бензина и парализующего отчаяния. Вкус безвозвратно упущенного времени, когда ладошки его семилетнего сына Димки в последний раз скользнули по стеклу с той стороны салона, прежде чем машина окончательно легла на бок, погружаясь в чёрный ил.

Старый служебный уазик с лязгом подбросило на очередной заполненной грязью яме, и Владимир Певнев резко открыл глаза.

Пульс глухими ударами отдавался в висках, заглушая все остальные звуки. Он со свистом вдохнул спёртый воздух салона, пахнущий дешевым табаком «Прима», перегаром и мокрой псиной. Лёгкие жадно, рывками втягивали воздух, словно он всё ещё находился под водой.

За забрызганным окном внедорожника расстилалась бескрайняя, серо-коричневая пустошь, прорезанная чахлыми, изломанными ветром соснами.

Васюганские болота. Самое большое в мире гниющее море торфа, топей и мёртвой воды. Пятьдесят три тысячи квадратных километров гиблого места, раскинувшегося на стыке областей.

Мелкий колючий бусенец омывал стекло злыми каплями, оставляя кривые, дрожащие дорожки. Певнев отвёл взгляд от окна. Непослушными руками он расстегнул нагрудный карман штормовки, достал измятый блистер с успокоительным и выдавил одну белую таблетку на ладонь. Забросил в рот и сглотнул всухую. Горчило невыносимо, но открывать пластиковую бутылку с минералкой, болтающуюся в подстаканнике, ему не хотелось.

— Подъезжаем, товарищ майор, — хрипло бросил водитель, глядя на следователя в зеркало заднего вида.

Водителем был местный участковый уполномоченный с фамилией Сизых. Молодой ещё мужик, едва переваливший за тридцать, но с уже серым, одутловатым лицом. В его выцветших глазах читалась застарелая, безнадёжная тревога человека, который давно понял, что находится не на своем месте, но вырваться сил не хватает.

— Вон там, за просекой, наш посёлок, — Сизых неопределенно махнул рукой, оторвав её от руля. Машину тут же повело в колее, и участковый поспешно вцепился в баранку. — Кривое называется.

— Вижу. Долго ещё по этой каше месить? — голос Певнева звучал сухо, связки стянуло от стресса.

— Минут пятнадцать. Если мост через Гать не размыло.

Бывший старший следователь по особо важным делам областного СК, а ныне — человек, сосланный в район из-за панических атак на почве посттравматического стрессового расстройства (начальство тактично назвало это «временной ротацией для восстановления нервной системы»), ехал фиксировать смерть.

Обычный несчастный случай, как ему сказали по хрипящей спецсвязи из района. Пьяный бригадир лесозаготовителей помер в своей бытовке. Рутина. Оформить протокол осмотра места происшествия, опросить пару пьяных свидетелей, дождаться, когда распутица позволит вывезти тело, и закрыть материал за отсутствием состава преступления.

Но въевшаяся привычка никому не верить подсказывала Певневу, что рутиной здесь не пахнет.

Он смотрел на Сизых. Всю дорогу, все сто двадцать километров от районного центра по убитой грунтовке, участковый постоянно грыз заусенцы на пальцах. Он то и дело нервно крестился, проезжая мимо покосившихся тотемных столбов, щедро обвязанных выцветшими синими и красными тряпицами, которые были вбиты кем-то прямо в болотную глину вдоль дороги.

Сизых боялся. И боялся он не областного проверяющего. Он боялся того, что ждёт их впереди.

— Значит, говоришь, бригадира хватил удар? — Певнев нарушил гудение двигателя, доставая из внутреннего кармана блокнот.

Участковый нервно сглотнул.

— Я... я по телефону дежурному в районе сказал, что вероятен обширный инфаркт, Владимир Борисович. Да. Зуев, Петр Ильич. Возраст — полтинник, вес под сто двадцать, пил как не в себя в последнее время. Зверь-мужик был, если честно. Половину поселка в кулаке держал. Заперся он вечером в бытовке своей, а утром не вышел. Мужики замок и сковырнули.

— Вскрыли запертое помещение без полиции? — Певнев поморщился. — Затоптали все.

— Так они думали, ему плохо стало!

— Ладно. Что было внутри?

Сизых вдруг затормозил так резко, что Певнев едва не впечатался лбом в лобовое стекло. Уазик застрял посреди огромной грязной лужи. Мелкий дождь монотонно барабанил по крыше.