Мертвые тоже скачут

* * *

Будильник зазвонил в восемь утра. Я завела его вчера ночью, возвратившись к себе. Подниматься было лень, но я себя заставила. Тихо собравшись, вышла из дома, заперев за собой дверь и захватив запасные ключи.

Несмотря на раннее время, по поселку ходили люди.

– Скажите, – остановила я одинокого мужчину средних лет, – где-то здесь есть кладбище?

– А как же? – удивился тот моей невежественности. – Между Валищевом и городом расположено кладбище, оно считается городским, но и наших там хоронят. Есть еще кладбище за поселком Кузнецово, оно больше, но далеко.

– Спасибо.

Я просто хотела убедиться, что поблизости дислоцировано только одно, известное мне кладбище.

Дорога предстояла не слишком веселая. Но я предусмотрительно захватила с собой шоколадку и налила чай в бутылочку. С эти яствами путь оказался куда легче: работая челюстями, я могла отвлечься от пугающих мыслей.

Попав на кладбище, окутанное легким утренним туманом, я сначала навестила своих почивших родственников, в частности моего любимого дедушку, от которого осталось мало воспоминаний (что оправдывалось моим возрастом в год его смерти), но много внутренней любви и теплоты, из тех, что хранятся вечно.

– Где же оно, дедушка? Где ожерелье? – вопрошала я, вытирая старый темно-серый памятник белой влажной салфеткой, взятой из сумки. – Какую загадку ты оставил? И кто должен ее разгадать? Где найти «дано», если ты оставил эту задачу именно мне? И каким руководствоваться решением, чтобы получить ответ?

Дед мне не ответил, что нестранно.

Я поднялась и вышла за ограду. Посмотрела в пасмурное небо и зябко поежилась. Что-то я не по погоде оделась. Во-первых, не учла, что сейчас слишком рано, хоть синоптики и обещали двадцать четыре, но это, даже если им верить, будет не раньше полудня; во-вторых, все-таки сегодня опять мрачная, бессолнечная погода, к тому же дует сильный ветер. Конечно, короткий сарафан не мог обеспечить нужную степень тепла и комфорта.

Я направилась обратно, к выходу с кладбища. Кругом царствовали безмолвие и безлюдность. Видимо, утром буднего дня покойников не принято навещать. Но мне было все равно. Я шла к могиле, которая привлекла мое внимание еще полчала назад, как только я сюда попала. Я видела ее издалека, но могла с уверенностью сказать: она была свежая (хоть и не слишком приятно употреблять данный «съестной» эпитет к могиле), и вроде бы там что-то лежало. То есть понятно, когда человек умирает только-только, ему на могилу носят цветы, венки, свечи, сувениры какие-то, еду для птичек. Но там было что-то… «не такое», и я не могла бы сформулировать фразу лучше, точнее. Просто чувствовалось, что с этим захоронением что-то не так.

Расположение ограждений не позволяло сразу скользнуть в нужный проход, пришлось сперва достичь выхода, пройтись чуть дальше и, руководствуясь зрением и меткостью, нырнуть в нужный проход. Впрочем, я же говорю, захоронение было недавнишнее, находилось, соответственно, близко к краю кладбища, так что задача носила титул несложной.

Уже на подходе к калитке я поняла, что оборот речи «что-то не так» имел куда меньшую силу, тем тот теоретический оборот, который можно было бы применить сейчас, если бы что-то пришло в голову. На худой конец взять это «что-то не так» и возвести в квадрат, а то и лучше сразу в четвертую степень.

Пока я, как загипнотизированная, шла к могиле, с которой было ОЧЕНЬ что-то не так, тишина на кладбище стала пугающей, какой-то неестественной. Как будто и птицы, и растения, и ветер, и река, и далекая жизнь поселка – все, что могло производить хоть какой-то маломальский шум, умолкло и затаилось, наблюдая за мной исподтишка в ожидании кульминации этой сцены.

Приближаясь, я начала тихонько ахать и умолять высшие силы, чтобы это было не тем, чем казалось. Чтобы вышло так, словно мне это только издалека померещилось. Еще через пять робких шагов на едва сгибающихся ногах я достигла ограды, но не смогла зайти внутрь. Это было ненужно и невозможно.

В следующую секунду я завыла, подобно волку, и прижала руки ко рту. Глаза защипало, и оттуда полились умоляющие судьбу слезы. Я плакала в бессилии перед непостижимым. Когда и это не помогло и на могиле ничего не изменилось, я повалилась на землю, корчась от физической боли, созданной абстрактным страхом перед тем, что происходит вокруг меня вот уже три долгих дня, и выкрикивая звуки вопиющего ужаса. Со стороны могло показаться, что у человека приступ эпилепсии. Но у меня не было эпилепсии. Так же, как и не было никого вокруг, кому могло бы это показаться. Я просто не могла с этим бороться иначе, как превратить священный нематериальный ужас, с которым психика даже здорового человека не могла бы справиться, в жгучую, но реальную, настоящую боль. С ней было легче жить. Легче, чем с правдой, которая предстала передо мной, стоило приблизиться к роковой ограде.

…На простенькой табличке, прибитой к деревянному кресту, которые обыкновенно ставят на новые могилы, пока еще не готов памятник, было написано имя упокоенного и даты жизни и смерти, а сверху была приделана фотография захороненного человека. Мистический трепет вызывало то, что и имя, и фотография имели для меня значение. Под портретом красивого брюнета с ямочкой на подбородке значилось: «Мертвицин Валерий Васильевич».