Мертвые земли. Хроники волшебного мира

Глава 14

Судьба единственного сына Верховного правителя Светлого двора с самого детства была покрыта тернистыми зарослями.

Мальчик рос один, не ведая родительского тепла, ведь король мечтал провести на троне вечность, а родившийся наследник грозился отобрать у него желанное. Власть Шарона утекала по крупицам и чем быстрее Кассиан рос, тем скорее бежали эти часы.

Год за годом мальчик пытался заслужить любовь отца. Год за годом король ожесточался все сильнее. Мысль свержения породила в сердце Шарона червоточину.

Неугодный наследник собирал пытливые взгляды, порождал вокруг себя неугомонный шепоток. Он все отчетливей ощущал себя чужим, но никак не мог понять, отчего.

Его мать, женщина с таким прекрасным и нежным именем, пропала, стоило мальчику появиться на свет. Любовь Шарона и Розари была подобна спичке: угасла так же быстро, как вспыхнула.

Кассиан взрослел, а ткущийся вокруг кокон не подающего надежд отпрыска становился все толще. Одним днем он перекрыл мальчику кислород. Как в старых сказках злая мачеха жаждала избавиться от падчерицы, король, не в силах бороться с собственным страхом, решился сослать сына в Двор Костей, самую порочную часть Земель.

Хельхейм. Достаточно одного слова, чтобы описать этот мрачный уголок: холод. Лед владел сердцами и глубочайшим слоем пронизывал землю. Двор, вдвое меньший Неблагого, внушал ужас каждому, кто проживал в Землях.

Двор Костей находился на северо-западе, вдали от Благого дворца, был погружен в вечную стужу и мрак. Его извечно обдували ледяные ветры, а солнце не пробивалось сквозь черное небо никогда. Возвышающиеся над кладбищем и застывшей водной гладью шпили угрожающе встречали каждого, кто решался подойти близко и пройти по вымощенному вековым камнем мосту.

Когда Эйраэлл отрубил голову прежнего правителя и, приказав разлить кровь убитого по бокалам, испил ее в кругу придворных, Двор Костей прозвали царством мертвых. Здесь развлекались, заменяя спинами хобов обеденные столы, выстраивали людей, затуманенных магией, как мишени, чтобы тренироваться в стрельбе из ледяных луков, и пили из стеклянных кубков кровь врагов вместо вина.

Шарон подписал с Эйраэллом договор, по которому отдавал мальчика в полное распоряжение. Той бумагой он отказался от сына.

Мальчик, не получавший любви рядом с отцом, после ссылки лишился ее вовсе. Отвергнутому Светлым Двором наследнику выпала доля вырасти в окружении жестокости и зверств неблагих.

Кассиан помнил, как впервые вдохнул режущий легкие ледяной воздух, как шел за стражей, не чувствуя собственных ног и едва ли понимая, что происходит, как хрустел иней и захлопнулись с ревом голодного зверя ворота. Помнил, как заперся в отведенной комнате, чтобы спрятаться от теней, что казались острыми и грозились схватить за сапоги, и тишины, что пугала сильнее криков. Помнил, как не мог заставить себя улечься в постель: мысли о предательстве отца не давали ему покоя. Но, в конце концов, понял, что назад дороги нет. Что никто не придет спасать его.

В Хельхейме воздух был вязким, здесь всегда пахло гарью от костров сожжения и металлом из пыточных, а при каждом вдохе в горле оседал кислый вкус крови. Кассиан решил, что так чувствуется гибель прошлого: оно, заключенное в кандалы, сгорает в жарком пламени. Сгорает предательство и отрешенность отца, сгорает безразличие матери, сгорает образ Благого Двора. Все, кроме веры в то, что любовь родителей еще можно заслужить. Все, кроме надежды на лучшее.

«Молодое животрепещущее сердце», – так Эйраэлл прозвал Кассиана в их первую встречу. Тогда же он пообещал исправить это.

И сдержал слово. Не жестокостью – терпением. Не лаской – правдой.

Наверное, это случилось, когда владыка Двора Костей впервые положил свою тяжелую, облаченную в кожаную перчатку ладонь на плечо Кассиана и передал право вынести приговор. Когда юноша впервые увидел вес собственного слова. Когда впервые стоял у костра лицом к лицу с адским воем того, кого покарал.

– Это дыхание власти, – произнес Эйраэлл в тот день, стоя рядом с Кассианом. Вечно бесстрастное лицо владыки, белое, будто вырезанное из мрамора, было обращено к огню. – Пекло пламени.

– Оно уничтожает, – стиснув зубы, процедил юноша. Из костра раздался хруст костей.

– Оно очищает и созидает, если укротить его, Кассиан.

Укротить холодными руками и ледяным сердцем.

Шли годы. Прежняя жизнь в Благом Дворе все больше походила на странный сон, а лицо отца в памяти Кассиана сохранило только выражение разочарования. Если Шарон делал все, чтобы превратить собственного сына в монстра, что ж, так тому и быть.

Робкий мальчик в прошлом перестал бояться теней и закрывать рот ладонью, чтобы не чувствовать кровавый привкус, холодный ветер больше не резал его кожу. Сердце Кассиана ожесточилось, а взгляд растерял наивное ребячество. Он не хотел быть жестоким. Но понял, что доброта – роскошь, которую он не может себе позволить.

Эйраэлл больше не казался чудовищем. Пока Шарон прятал своего монстра под маской добродетели, владыка Двора Костей позволял своему выходить в свет, позволял ему говорить. Он был честен и справедлив в своей жестокости. Он стал потерянному мальчишке наставником. Наставником, что сдержал слово и не взрастил в юноше зерно отмщения.

Но потом пришла зима, что оказалась холоднее всех прежних. Она забрала правителя царства мертвых. А вместе с его уходом оборвалось и что-то внутри Кассиана – тихо, без звука, как падает снег. Ведь плакать он уже разучился.