Мертвый цветок

Часть 1. Возвращение хозяйки "Дома Ветров". Глава 1

Воздух в карете был спёртым и густым, пах кожей, пылью и тоской. Изабель прижалась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают знакомые до боли пейзажи её детства. Виндхейм. Край, где ручьи нашептывали сплетни, а в старых дубах дремали древние духи. Край, который она когда-то с такой готовностью променяла на блестящие обещания столичной жизни.

Карета, нанятая за последние жалкие гроши из её скудного содержания, подпрыгивала на колдобинах, и каждый толчок отдавался в висках тупой болью. Не от тряски — от унижения. От осознания того, с чем она возвращалась. Не в триумфе, не с богатым красавцем-мужем под руку, а в позорном бегстве, с одним-единственным сундуком, в котором уместились обломки её прежней жизни.

«Содержание».
Это слово жгло изнутри, как раскалённый уголь. Арнольд Кейн, её бывший супруг, человек, в которого она когда-то была безумно, слепо, глупо влюблена, выставил этот чек словно плату за оказанные услуги. Оплату за её наивность, за доверие, за «спящие», никому не нужные способности, которые так и не пробудились под его расчётливым взглядом. Он покупал её когда-то — и теперь выкупал себе свободу, аккуратно и цинично.

Карета резко затормозила, вырвав из тягостных раздумий. Сердце ёкнуло, забилось чаще — не от радости, а от щемящей, острой тоски. Она была дома.

«Дом Ветров». Поместье семьи Олерон.

Изабель медленно вышла из экипажа, и её охватил порыв ледяного, знакомого по запаху ветра. Он гулял меж потемневших от времени и непогоды деревянных балконов, свистел в щелях ставней, срывал последние пожухлые листья с веток старых вязов, выстроившихся вдоль подъездной аллеи. Воздух пах влажной землёй, дымком и… забвением.

Поместье стояло перед ней не величественным особняком её детства, а печальным, немного сгорбленным существом. Краска на ставнях облупилась, обнажив серое, изъеденное влагой дерево. Сад, некогда бывший гордостью семьи, представлял собой жалкое зрелище: голые, скрюченные кусты, засохшие цветочные клумбы, будто выжженные изнутри, и буйство сорняков, бесстыдно захвативших бывшие аллеи. Лишь дикий плющ цепко оплетал стены, словно пытаясь удержать их от окончательного разрушения.

— Изабель? Дочка? Это ты?

Голос, тихий и дрожащий, донёсся с крыльца. На пороге, опираясь на палку, стояла её мать. Госпожа Олерон. Как же она постарела. Как осунулось её когда-то румяное, доброе лицо, сколько морщин легло вокруг глаз, смотрящих на дочь с бесконечной усталостью и надеждой.

— Мама, — её собственный голос прозвучал хрипло, будто она не говорила целую вечность. Она сделала шаг вперёд, потом другой, и вот уже тонкие, но крепкие материнские руки, пахнущие лавандой и лекарственной мазью, обняли её.

— Входи, входи, дитя моё. Замёрзла вся. Отец… отец ждёт тебя в библиотеке. Он слаб, сильно слаб, почти не встаёт. Читает все время одну и ту же книгу, видимо забывает, о чем читал то, эх… - почти по-старушечьи запричитала госпожа Олерон и, пошатываясь, торопливо завела свою дочь за двери в дом.

В прихожей пахло воском, старыми книгами и варёным картофелем. Тот самый, неизменный запах дома, который она помнила с пелёнок. Но теперь к нему примешивался едва уловимый запах сырости, старой мебели и пыли от тканей в комнате.

Она прошла в гостиную. Всё было почти так, как она помнила: массивный дубовый стол, потертый бархат кресел, портреты предков на стенах, которые всё детство внушали ей трепет своими строгими, словно осуждающими, взглядами. Но на всём лежал толстый слой пыли, а за окном, вместо некогда бушующего моря роз и лаванды, простиралась унылая, бурая пустошь покрытая, засохшими костями-палками кустарников, безжизненными и гнетущими, словно руки тысячи мертвецов. Изабель застыла у окна, с немым ужасом осматривая, что сотворило время со всем прекрасным и любимым, что она помнила.

«Я променяла это», — пронеслось в голове с новой, ослепляющей ясностью. Она променяла солёный ветер с моря, долетавший сюда, в предгорья, на отточенный, холодный блеск столичных улиц. Променяла тихий шепот старых вязов, рассказывавших ей сказки на ночь, на мерный и бессмысленный гул большого города.

И самое горькое было в том, что она не жалела о той любви, пусть финал её оказался трагичен. Любовь была настоящей, жгучей, ослепляющей — той, ради которой и стоит бросать вызов судьбе. А, Арнольд, её бывший супруг, не был злодеем из баллад, он был просто… другим. Человеком из иного мира, с иным ритмом сердца. Мир за окном их столичного особняка был таким же: безупречным, отполированным, но начисто лишённым той дикой, живой музыки, что звучала в её крови.

Она смотрела на заросший сад, и сердце сжималось не от обиды, а от щемящего, меланхоличного узнавания. Вот тут, под этим дубом, в углу сада, она впервые, наивно и по-детски, влюбилась — в местного мальчика-посыльного, подарившего ей большой лист папоротника. Вот на этой скамейке, под кустами малины, она мечтала о принце, оживленно вчитываясь в книгу, тайком вынесенную из библиотеки её отца, пока тот боролся со сном в один из жарких летних дней. Изабель почувствовала, как её рот растянулся в улыбке, но сама госпожа чувствовала лишь горечь. Она так рвалась отсюда, жаждала другого, большего. И он нашёл её — красивый, блистательный мужчина из огромного мира, который казался таким захватывающим.

Но большой мир оказался тесным. Он не вмещал в себя запаха мокрой земли после дождя, утреннего тумана, стелющегося по лугам, тихого гудения пчёл в цветущем клевере. Он не вмещал её.

Она жалела не о любви. Она жалела, что не поняла простой истины: можно всем сердцем любить человека и всё равно быть несчастливой, потому что место, где стоит твой дом - чужое. Можно обожать шумные балы и платья от столичных кутюрье, но тосковать по крику одинокой совы в ночном лесу. Словно всё это было для тех, других, невероятно цепких, упрямых и хватких людей, которые могли подобно камню, выстоять любую бурю. В этом мире, оказалось, что она хрупкий, несчастный цветок, что лишь радовал глаз, а после был безжалостно выкинут, а огромный мир этого не узнал и не заметил. Он просто продолжил жить, как и всегда.