Мертвый цветок

Глава 2. Тяжесть утра

Сон не принёс забвения. Он был беспокойным и прерывистым, сотканным из обрывков воспоминаний: холодные, отполированные до блеска полы столичного особняка, насмешливый взгляд служанки, её скованные движения за столом, и ледяные пальцы Арнольда, поправляющего прядь её волос с видом хозяина, поправляющего деталь интерьера. Изабель металась на огромной кровати своей девичьей спальни, и старые пружины визжали в давящей тишине ночи.

Её разбудил не свет и не звук, а запах. Слабый, едва уловимый — запах плесени, пробивающийся сквозь знакомый аромат лаванды, которым были пропитаны простыни. Он витал в воздухе, как призрак запустения, напоминая о том, что где она проснулась.

Она открыла глаза. Утренний свет, бледный и водянистый, пробивался сквозь щели в ставнях, выхватывая из полумрака знакомые очертания: трещину на потолке в форме драконьей лапы, потертые обои с блёклыми розами, старый трюмо, в котором когда-то любовалась собой юная девчонка с медными вьющимися волосами. Всё было так же, и всё было совершенно иным. Комната словно выцвела, потеряла не только краски, но и ту тёплую, уютную ауру, что хранила её сны.

Словно на ватных ногах, Изабель спустилась вниз. В столовой её ждал слабый огонь в камине и скромный завтрак: ломтик хлеба, немного хорошего местного сливочного масла и чашка травяного чая, запах которого мгновенно перенёс её в детство. За столом молча сидела мать, её пальцы беспокойно перебирали край трухлявой на вид скатерти.

— Доброе утро, - тихо поздоровалась она, всем существом ощущая, насколько оно на самом деле дурное, и меланхолично обвела взглядом скромную обстановку, — Где отец?

Госпожа Олерон лишь покачала головой, и в её глазах мелькнуло нечто, похожее на стыд.

— Не смог подняться. Служанка принесет ему.

Молчание повисло между ними, тяжёлое и многословное. В нём звучали все невысказанные вопросы, все тревоги и вся горечь произошедшего. Изабель отпила глоток чая. Он был горьковатым.

— Я… Я пройдусь по дому, — наконец сказала она, не в силах выносить эту неловкую давящую тишину, — Посмотрю, что… потребуется для нас здесь в первую очередь.

Её мать лишь кивнула, уставившись в окно на туманный утренний пейзаж.

Это «нас» прозвучало как чужое слово. Как будто она примеряла на себя одежду, из которой давно выросла.

Осмотр превратился в медленное, мучительное погружение в пучину проблем. Каждая комната, каждый уголок повествовали свою историю упадка. В библиотеке отца пахло пылью и лекарствами, догорал едва теплый камин с тлеющими дровами. Старик дремал в кресле, укутанный в плед, а на столе рядом лежала, кажется, та самая книга, которую он, по словам матери, перечитывал снова и снова — старый трактат о самостоятельном выращивании красных асигнусов. Изабель бережно провела пальцем по корешку, вырисовывая золотистую вязь узора, и подхватила рукой.

«… Асигнусы - собирательное название видов и сортов представителей рода Роз (лат. Rósa), выращиваемых человеком и растущих в дикой природе. Большая часть сортов получена в результате длительной селекции путём многократных повторных скрещиваний и отбора. Некоторые сорта являются формами дикорастущих видов. Выведены для манипуляций посредством фитокинеза, для придания им уникальных свойств (прим. рекомендуется допускать использование фитокинеза только специалистам, имеющим опыт работы с Гордереями и Солнцекратами по причине тонкости работы) …».

Изабель подняла глаза от страниц и тяжело вздохнула. Её отец от отчаяния загорелся идеей самостоятельно заговаривать несчастные асигнусы. Она с лаской осмотрела расслабленное во сне лицо, подмечая где отчетливо прорезались новые, ещё не виданные ей, морщины. Она бесшумно вернула книгу на стол, и, силясь сохранить подобие боевого расположения духа, вышла из библиотеки.

Погода на улице стояла пасмурная и холодная. Изабель застыла на пороге в задумчивости и всё-таки, развернувшись, начала подниматься обратно в свои покои. Ей стоило утеплиться. Она резво накинула на плечи кафтан и небрежно покрыла голову утолщенным платком, на городской, изящный манер.

Улица встретила её пронзительным ветром, свойственным для зимы, подходящей к концу – не жутко морозным и кусающим, но пронзающим холодом. Прохлада взбодрила Изабель и она упругим шагом двинулась по, теперь «своему», хозяйству.

Она заглянула в некогда роскошную оранжерею. Стекло во многих рамах было разбито, и внутрь нанесло снега и прошлогодней листвы. На мраморных плитах пола зеленели плесень и мягкий, как бархат, мох. Среди этого запустения стояли горшки с засохшими, окаменевшими стеблями — немые свидетели былого величия. Изабель бродила по ней словно во сне, с легкой улыбкой, рассеяно касаясь холодных стен. Её мысли были здесь же, но только много лет назад - когда кипела жизнь, её отец с любовью выводил новые сорта, а она, маленькая, бегала между стеллажами, пугая бабочек.

На кухне прачка и кухарка, две немолодые и грузные женщины, перешёптывались, замолкнув при её появлении. Их быстрые, испуганные взгляды говорили красноречивее любых слов: они не ждали от «городской барыни» никакой реальной помощи, лишь нового приказа или, что более вероятно, известия о скором отъезде, после которого всё окончательно рухнет.

— Скажите, — голос Изабель прозвучал хрипло, и она вынуждена была прочистить горло. — Скажите, что самое необходимое? Что нужно починить в первую очередь?

Женщины переглянулись. Кухарка, Марта, та, что знала Изабель с пелёнок, ответила нехотя, вытирая руки о фартук:

— Крыша в восточном флигеле течёт. Отсырели стены. Дров осталось мало, едва до конца недели хватит, а зима ещё не отступила. И… и продуктов тоже.

Изабель кивнула, стараясь придать своему лицу выражение деловой уверенности, которую она так часто видела на лице Арнольда.

— Хорошо. Составьте список. Самый необходимый. Я… я разберусь.

Она развернулась и вышла, ощущая спиной их скептические взгляды. «Разберётся». Пустое слово. У неё нет ни денег, ни опыта, ни сил. Было лишь тяжёлое, давящее чувство долга и ледяной ком отчаяния где-то в груди.