Мертвый цветок

Глава 5. Выбор истинной Олерон

Утром она, сонная и серьезная, мялась около шкафа, перекатываясь на замерзающих босых ногах, в размышлении - в чем выйти в город. После долгих мук выбора, она надела своё самое тёмное платье, строгое и без намёка на столичный лоск, аккуратно подкрасилась, глядя с беспокойством на почти пустую баночку пудры, и со скудными остатками денег из материнской шкатулки отправилась на скрипящей телеге, которую удалось откопать в том же сарае. Лошадь, такая же старая и тощая, как сама телега, лениво плелась по разбитой дороге. 

Город встретил её не насмешками, а равнодушием. Никто не обратил на неё внимания. Она была просто ещё одной замерзшей женщиной на убогой телеге. Это равнодушие било больнее, чем насмешки. Она стала невидимкой. Бывшая герцогиня, исчезнувшая в серой массе обыденности. 

Она неторопливо бродила по улицам, закупалась медленно, с внутренней жуткой боязнью ошибиться, потратить лишнюю монету. Она выслушивала цены, и каждая из них ощущалась хлестким ударом по крошечному бюджету. Она клала в свою корзину самое необходимое под испытующим взглядом торговца — не злым, просто скучающим. Он видел перед собой бедную помещицу, каких были сотни. Он не видел её личной трагедии, отчего она ощущала не то облегчение, не то укол обиды, которого жутко смущалась. 

И именно в этот момент, у прилавка с крупами, её взгляд упал на витрину небольшой лавки напротив, чью вывеску украшала изящная, но порядком выцветшая алая роза. За стеклом, среди прочих диковинок, лежала небольшая, аккуратная упаковка с семенами. И на ней был изображён знакомый ей цветок — нежный, с перламутровыми лепестками. Цветок, который когда-то был славой Олеронов. 

Сердце её зашлось в груди. Она замерла со свёртками покупок, занимающих обе руки и подмышку, и неотрывно смотрела на семена. Они стоили целое состояние, цену она помнила ещё со времён отца. Купить их значило лишить себя муки на месяц. Это было безумием. Абсолютно непозволительной роскошью. 

Но она смотрела на эти крошечные, безжизненные зёрнышки, и в них ей виделось нечто большее, чем просто растение. Она видела память и надежду. Видела тот самый росток у фонтана, который она спасла. 

Рука её дрогнула. Затем она разжала пальцы, отсчитал нужную сумму торговцу за крупу, сунула покупки в телегу и, сделав глубокий вдох, перешла улицу. Колокольчик над дверью лавки переливисто звякнул. Внутри пахло сушёными травами, древесной стружкой и чем-то сладковатым, неуловимо знакомым — запахом сотен разных семян. 

Лавка оказалась маленькой и тесной, заставленной полками до самого потолка. В стеклянных банках, деревянных ящиках и холщовых мешочках хранились спящие зеленые миры. Магазин почти пустовал, из покупателей - только одна молодая леди вдалеке, слегка шурша, перебирала пальцами мешочки. Позади прилавка, спиной ко входу, копошился седой, сутулый мужчина в кожаном темном фартуке. 

Изабель подошла к витрине, за которой лежали заветные семена. Сердце бешено колотилось. Она указала на них дрожащим пальцем. 

— Мне… мне вот эти, пожалуйста. 

Старик обернулся, вытирая руки о тряпицу. Его глаза, маленькие и пронзительные, как у старой мудрой птицы, окинули её с головы до ног, задержавшись на потёртом, хоть и добротном платье, на усталом лице и глазах, в которых читалось сомнение. Он кивнул в сторону витрины. 

— Осмелюсь спросить, сударыня, для теплицы или в открытый грунт? Сорт нежный, капризный. Нынешняя весна холодная, почва ещё не прогрелась. Риск большой. 

Голос у него был хриплым, но тихим, словно он боялся напугать шумом сами эти семена. 

— В открытый, — тихо ответила Изабель, чувствуя, как краснеет под его изучающим взглядом, — У нас… у меня… в поместье. 

Старик медленно, будто нехотя, достал ключ, открыл стеклянную дверцу и вынул небольшую коробочку. 

— Олерон, значит? — спросил он, и в его голосе прозвучало не праздное любопытство, а что-то вроде старой, застарелой печали, — «Дом Ветров». Слыхал я, слыхал… Эх, дела-то какие. Старый господин, сказывают, совсем слёг? 

Изабель лишь кивнула, не в силах вымолвить слова. Казалось, каждый в округе знал об их падении. 

Старик вздохнул, поставил коробочку на прилавок, но не открывал её. Он посмотрел на Изабель прямо, и его взгляд стал жёстче. 

— Сударыня, простите старика, язык без костей… Но эти семена — они для мастера. Для руки твёрдой да знающей. Почву им особую готовить надо, свет выверять, полив… Не каждый садовник справится. А нынче, простите, у вас в поместье… кто этим делом заниматься-то будет? 

Вопрос повис в воздухе, колкий и неудобный, дама в отдалении замерла, словно обратилась в слух. Изабель почувствовала, как по спине пробежал холод. Она хотела сказать, что справится сама, но слова застряли в горле. Что она могла знать? Детские воспоминания да несколько прочитанных наспех отцовских книг. 

— Я… я буду стараться, — выдохнула она, и это прозвучало до смешного наивно. 

Хозяин лавки покачал головой, и на его лице появилось что-то похожее на жалость, которую Изабель ненавидела больше всего на свете. 

— Старания, сударыня, — дело хорошее. Только его мало. Эти семена — они ж как дитя нежное. Их не старанием, а умением растить надо. Деньги немалые… Жалко будет, если пропадут. Может, вам что попроще? Вот, к примеру, люпины или флоксы — живучие, неприхотливые, и глаз радуют…

Он уже потянулся к другому ящику, но Изабель резко, почти отчаянно, замотала головой. 

— Нет. Мне именно эти. 

Её собственный голос удивил — в нём прозвучали стальные нотки. Это были не нотки капризной барышни, а твёрдая воля женщины, поставившей всё на кон. 

Старик замер, его рука остановилась в воздухе. Он снова посмотрел на неё, и на этот раз его взгляд стал иным — более уважительным, более серьёзным. Он увидел не просто бедную помещицу, а того самого упрямца, каким когда-то был отец этой девушки. 

Он медленно кивнул, словно признавая поражение в тихом споре: