Мертвый цветок

Глава 10. Две женщины в одном зеркале

Дни потянулись чередой размеренного, почти монастырского труда. Под руководством Сильваны они методично готовили сад к весне. Изабель научилась не просто копать, а чувствовать лопату продолжением руки; отличать живой корешок от мёртвого; слышать по звуку, рыхлая ли земля или слежавшаяся. Её тело, изнеженное годами праздной жизни, болело и ныло, но с каждым днём становилось сильнее и выносливее. Руки грубели, покрывались мелкими царапинами и ссадинами, но она смотрела на них не с отвращением, а с тихой гордостью. 

Они нашли под дубами старый листовой перегной — чёрный, пахучий, буквально трещавший от жизни. Смешали его с песком и золой, готовя «угощение» для будущих цветов. Сильвана, казалось, знала секрет каждого уголка поместья: где найти запас дров, забытый предыдущим работником, как починить засов на двери сарая, какая трава, сорванная у забора, может успокоить ноющую боль в мышцах. 

Но однажды утро началось с ледяного ветра, завывавшего в трубах, и колючего дождя, сменившегося мокрым, неприятным снегом. Работа в саду стала невозможной. Холод пробирался даже сквозь толстые стены дома, заставляя ёжиться и жаться к каминам. 

Изабель провела утро за пересчётом оставшихся денег и составлением скудных списков. После обеда, ощущая себя запертой и бесполезной, она решила совершить небольшой ритуал, почти забытый за время своего пребывания здесь — привести себя в порядок. Она велела Лине принести горячей воды в свою будуарную. 

Комната, когда-то бывшая её девичьим убежищем, теперь кажется чужой, встречая её прохладным, затхлым воздухом.

Она вылила горячую воду в ванну и, скинув лёгким движением домашний халат, села в воду. Тело приятно покалывало от тепла, а лицо начинало румяниться. Она медитативно провела мочалкой по телу, стараясь избегать чувствительных мест.

"Надо было нанять хоть кого-то мужского пола, хоть конюха, и то был бы хороший повод отвлечься... а то и развлечься" - мечтательно размышляла она, рассекая ногой гладь воды.

Изабель, стыдясь своих же шаловливых мыслей, решила, что, кажется, ей уже пора вылезать. Она с громким плеском откинула мочалку в сторону, но, всё же, дала себе слабину, и понежилась в теплой воде ещё несколько минут, а потом, с неохотой и кряхтение, поднялась.

Накинув на плечи махровое полотенце с синими полосами, она в развалку подошла к будуару и села на стульчик. Пыль лежала ровным слоем на туалетном столике, поднимаясь облачками при каждом движении. Изабель провела пальцем по крышке фарфоровой пудреницы, оставляя чёткий след на матовой поверхности. Глаза её поднялись к зеркалу.

Стекло в раме с потемневшей от времени бронзой, слегка волнистое и искажающее, отобразило женщину с румяным, но измождённым лицом. На переносице и щеках обнаружились веснушки, которых раньше не было — мелкие, золотистые, как рассыпанная крупа. Она коснулась пальцем щеки, словно пытаясь стереть их.
Наконец сообразив, что по взмаху руки они не исчезнут, Изабель взяла пуховку и, окунув, припудрила ей лицо, старательно замазывая следы солнца и ветра. Кожа её стала матовой, фарфоровой, но неестественной, как маска.

Внутри баночки уже виднелось дно, и Изабель, нахмурившись, задалась вопросом где в этой глуши найти нечто подобное. А самое главное - на что купить.

С тяжёлом вздохом, она оставила пудру, и её рука потянулась к помаде в изящном золотистом футляре. Цвет внутри не алый, не праздничный, а приглушённый, телесный. Она поднесла её к губам, проводя по контуру, и наблюдала как отражение в зеркале меняется. Губы становятся чёткими, чуть более яркими. Их растягивает робкая улыбка.

"Уже другое дело" – пронеслось в её голове. 

В довершении ритуала, она осторожно поднимает в руках флакон духов в мутном стекле. Сквозь него едва угадывается золотистая жидкость. Аромат поднимается навстречу слабым, приглушённым шлейфом. Не тот яркий букет, а что-то призрачное, ускользающее, с горьковатыми нотами спирта. Изабель задерживает дыхание, пытаясь уловить знакомые ноты жасмина, но они растворяются, не успев сложиться в мелодию.
Кажется, стали выдыхаться. 

Наконец, она поднимает взгляд в зеркало и внимательно смотрит на молодую женщину перед собой. Она видит нечто более ухоженные и ладное, но глаза, смотрящие на неё из зеркала, остаются прежними — с тёмными кругами усталости под ними, хотя глубоко внутри уже появился незнакомый живой блеск. Она просто смотрит на женщину в зеркале. На свои рабочие руки, лежащие на столе, с землёй, въевшейся в линии на пальцах, которую не может отмыть никакое мыло.