Мертвый цветок

Глава 18. Лихорадка

В дверь постучали, и в комнату вошла Лина с подносом.

—Сударыня, вы не вышли к завтраку... Ой, да вы вся горите! — ахнула горничная, расматривая раскрасневшееся лицо.

Изабель лишь слабо махнула рукой, не в силах вымолвить и слова. Лина умчалась и вскоре вернулась с Мартой, которая, принесла отвар из трав и холодный компресс на лоб.

— Всё от этой вашей беготни, — ворчала кухарка, поправляя одеяло, — Не барышнино это дело — с лопатой по грязи шляться. Вот и доходились. Хорошо хоть госпожа садовница знает толк в лечебных травах...

Изабель закрыла глаза, позволяя заботе омыть себя. Бред и жар смешивали реальность. Ей то чудился тот самый низкий голос у двери, то мерещился силуэт в окне. Она металась в постели, и в эти моменты слабости её дар, тот самый, о котором говорила Сильвана, вырывался наружу непрошеными всплесками. За окном клубились тучи, непогода словно взбесилась, наровя порывом ветра распахнуть окно. Камин у изножия кровати волшебным образом тух, будто дрова в нем были сырые, на что Марта раздражённо охала и бросалась приводить все в порядок.

Сама Сильвана не заходила к ней. Но её неподвижная фигура то и дело замирала в проёме двери.

— Надо было вчера гнать вас домой, как пришла вечерняя прохлада, — раздалось из коридора в один из таких моментов, в её вкрадчивом голосе звенела искренняя досада, — Весна... время обманчивое. Солнце пригревает, а земля ещё холодная, и ветер коварный.

Изабель вяло повернула голову и посмотрела на лицо, скрытое полумраком, на знакомые черты, на спокойные зелёные глаза, и остатки сна растаяли, уступая место стыдливому облегчению.
Какой мужчина? Какие разоблачения? Это был бред, порождённый болезнью и её нездоровой озабоченностью этим вопросом.

К полудню жар не спал, и, казалось, только разгорался с новой силой. Изабель ворочалась в полудрёме, её лицо пылало, а губы потрескались. Марта, стоявшая у постели с мокрым полотенцем в руках, нахмурилась.

— Это "добро" травками не вылечить, — едва слышно проворчала она, стараясь не беспокоить и без того дурной сон барышни, обращаясь к бледной, но собранной госпоже Олерон, сидевшей в кресле у окна, — Нужен лекарь. Надо посылать в город за мастером Генрихом. Он хоть и молод, но рука у него лёгкая, и с лихорадками управляется лучше стариков.

Имя, словно щелчок, прозвучало в воздухе. Сильвана, входившая в комнату с кружкой свежего отвара, застыла на пороге. Её пальцы так сильно сжали глиняную ручку, что костяшки побелели. Лицо стало абсолютно непроницаемым, каменным.

— В оранжерее... начали подгнивать балки, — уведомила она глухим, отстранённым голосом, глядя куда-то в пространство за спиной Марты, — Мне нужно срочно их осмотреть. Чтобы всё не рухнуло.

И, не дожидаясь ответа, она со стуком поставила чашку на комод, развернулась и вышла так стремительно, что платье её взметнулось.

Марта и госпожа Олерон проводили её недоумевающим взглядом.

Лекарь Генрих прибыл через несколько часов. Это был человек лет тридцати, с внимательным, живым взглядом и спокойными, уверенными движениями. Он не суетился, внимательно выслушал Марту на пороге спальни.

— Лихорадка от переохлаждения и усталости, ничего необычного, — тихо сказал он, пока Марта заламывала руки, — Но у госпожи Олерон и без того подорваны силы. Нужно следить, чтобы не было осложнений.

Войдя в комнату, он кивнул в приветствии и присел на край кровати рядом с Изабель. От него пахло травами, мылом и чем-то металлическим — запахом инструментов.

Его пальцы, твёрдые и тёплые, аккуратно прощупали пульс на запястье, коснулись век, заглянули в горло. Он бегло осмотрел комнату и тяжело вздохнул. Обычные методы — травы, компрессы — помогали слабо. Её дар красноречиво демонстрировал состояние, заставляя растения в комнате неестественно вытягиваться, а воздух — вибрировать от незримой энергии.

Он отложил звенящие флаконы и попросил всех выйти. Когда дверь закрылась, он присел на край кровати. Его движения были медленными, почти ритуальными.

— Сударыня, — его голос прозвучал мягко, но властно, заставив Изабель на мгновение открыть глаза, — Вам нужно перестать бороться. Позвольте мне помочь.

Он не взял её за запястье, как делал прежде. Вместо этого он положил свою ладонь ей на лоб. Прикосновение было неожиданно прохладным и тяжёлым, словно на неё положили отполированный речной камень. Но за этой прохладой скрывалась странная, пульсирующая теплота.

— Дышите, — сказал он, и его слова обрели вес и плотность, — Представьте, что ваша сила — это река. Сейчас она вышла из берегов. Направьте её обратно.

Изабель, повинуясь его голосу, сквозь пелену жара попыталась сосредоточиться. И тогда она почувствовала это. От его ладони в тело полился ясный, холодный поток безмолвного покоя. Он не подавлял её, а мягко окутывал, успокаивая бушующую внутри бурю. Это было похоже на то, как взрослый берет за руку испуганного ребёнка и просто молча стоит с ним, пока тот не перестанет плакать.

Жар не отступил мгновенно. Но исчезла его мучительная, разрывающая острота. Хаотичная энергия внутри неё утихла, перестала биться о стены её сознания. Болезнь, словно усмирённый зверь, отступила вглубь, перестав терзать свою хозяйку.

Лекарь отнял руку и окликнул кухарку. Он попросил Марту принести чашу с чистой родниковой водой. Когда вода была принесена, он погрузил в неё руки, закрыл глаза и что-то тихо прошептал. Жидкость вдруг заблестела мягким серебристым светом. Он отдал её в крепкие руки Марты обратно, наказывая давать пить по полстакана два раза в день.

Лицо Генриха за прошедшие десять минут заметно побледнело, а на лбу выступили бисеринки пота.

—Теперь отдыхайте, — сказал он, и его голос звучал устало, — Самое страшное позади. Ваше тело... и ваш дух теперь смогут исцелиться сами, им только нужна помощь и, главное, ...

— Вы... знаете Сильвану? Нашу садовницу? — не открывая глаз, прошептала Изабель, неожиданно для себя самой и всех присутствующих.