Мертвый цветок

Глава 19. Игра в служанку

Дверь бесшумно отворилась, впуская в комнату колеблющийся свет от огня. На пороге стояла Сильвана, держа в одной руке подсвечник, в другой — стакан с той самой, целебной, мерцающей водой. Её лицо в скудном освещении казалось высеченным из мрамора, но в глубине зелёных глаз плескалась тревога, которую она не в силах была скрыть.

— Вам нужно выпить это, — её голос прозвучал ровно, но чуть тише обычного. Она подошла к кровати, и её движения сохраняли привычную сдержанность, но когда она помогала Изабель приподняться, пальцы на мгновение задержались на её плече — чуть дольше, чем того требовала необходимость.

Изабель сделала несколько глотков. Жидкость имела солоноватый привкус и хоть оказалась теплой, оставляла во рту невероятно приятную прохладу, как от студеной родниковой воды. Осушив сосуд, она передала нетвердой рукой его обратно Сильване и опустила голову на подушку. Мысли прояснились, освежающая прохлада согнала беспокойство, и Изабель расслабленно обмякла под тяжестью одеял. Но Сильвана не уходила, а продолжала стоять у кровати, замерев в нехарактерной для неё робости.

— Как вы? — тихо спросила она.

— Лучше, — прошептала Изабель, —Головокружения уже нет.

Садовница с глухим стуком поставила стакан на прикроватный столик и вдруг, ни сказав ни слова, опустилась на колени у кровати. Её плечи, всегда прямые и уверенные, сникли. Она медленно, почти невесомо, прикоснулась тыльной стороной ладони к щеке Изабель, проверяя температуру. Этот жест был предельно бережным.

— Наконец-то вам лучше, — произнесла Сильвана, и в ровной интонации угадывалось скрытое облегчение, — Быть бесполезным наблюдателем — это пытка.

Сильвана положила голову на одеяло рядом с её рукой, и всё тело садовницы выдохнуло, будто сбросив тяжёлый груз.

Изабель, замерла, поражённая искренностью, и даже интимностью, этой сцены. Как завороженная, она подняла дрожащую руку и коснулась её волос. Пряди были мягкими и шелковистыми.

Садовница подняла на неё взгляд. В её обычно холодном, почти суровом взгляде, теплилась безмерная забота.

— Я здесь, жива и ... почти здорова—постаралась заверить её Изабель.

Зелёные глаза напротив стали бездонными, в них плескалась такая голая, незащищённая нежность, что у Изабель перехватило дыхание. Она видела эти глаза во сне — но тогда в них была печаль. Сейчас в них была только тихая, безмолвная мольба.

— Не уходите, — прошептала Изабель, сама не зная, о каком уходе говорит — о том, что она может покинуть её комнату сейчас, или о чём-то большем.

В ответ Сильвана медленно поднялась и села на край кровати. Она осторожно, будто боясь разбить, обняла Изабель. Это не было стремительным порывом — это было медленное, торжественное погружение. Голова Сильваны легла на плечо, отчего пальцы Изабель судорожно вцепились в грубую ткань её платья.

Они сидели так, не двигаясь, в плотном мраке, нарушаемом только огоньком свечи, под её мерный треск и шелест ветвей за окном. В комнате пахло травами, мёдом и чем-то неуловимо знакомым — тёплой кожей и дождём. Теми запахами, что снились Изабель в бреду.

— Я никуда не уйду, — наконец тихо сказала Сильвана, и голос прозвучавший у самого уха, был низким и бархатным, — Пока вы будете нуждаться во мне.

Изабель закрыла глаза, погружаясь в это объятие. В нём не было страсти — лишь всепоглощающее чувство безопасности и уюта, какое ощущаешь ребенком в объятьях самых близких людей. И в этот миг ей стало совершенно неважно, какие тайны скрываются за всем этим. Важно было только одно — тёплое дыхание на своей шее и тихий стук чужого сердца, который вдруг стал таким родным.

***

Лекарь Генрих вышел из поместья, тяжелая дверь с глухим стуком закрылась за его спиной. Вечерний воздух был прохладен и свеж после душных комнат, пахло влажной землей и накрапывал дождь. Он сделал несколько шагов по гравиевой дорожке, направляясь к своему экипажу, когда из сгущающихся сумерек у калитки садового лабиринта возникла неподвижная фигура.

Сильвана.

Она стояла, скрестив руки на груди и облокотившись о ствол старого дуба. Но в позе теперь угадывалась не женская грация, а сдержанная, почти хищная мощь. В темноте горели два зелёных уголька — её глаза, устремлённые на целителя, но из-за глубины и интенсивности злости в них, казались чужими на лице садовницы.

Генрих замедлил шаг, но не остановился, пока не оказался в нескольких футах.

— Живёшь опасно, Генрих, — прозвучал голос Сильваны, и он показался лекарю на мгновение странно низким, сдавленным, будто она с силой удерживала его на привычной высоте, — Выезжать на вызовы сюда самому... Что, гильдия лекарей обеднела до такой степени, что одному из её лучших представителей приходится разъезжать по самым глухим поместьям?

Генрих усмехнулся, но в его глазах не было веселья. Он бросил взгляд на освещённые окна дома.

— Гильдия не в курсе моих... дополнительных занятий. А риск, как ты выразился, был минимальным. Старушка Олерон в городе запросила самого лучшего. Отказываться было бы подозрительнее. К тому же...— он сделал паузу, изучая едва сдерживаемую неприязнь на её миловидном лице, — Мне сказали, что пациентка в критическом состоянии. Я не мог отказаться. Особенно, зная, кем может оказаться пациент.

— Не мог? — Сильвана оттолкнулась от дерева, и её движение было слишком резким, слишком мощным для женщины. Она наступала на него, вышагивая вперёд с уже привычной плавностью, — Или не захотел? Решил наконец повидать старого друга? Убедиться, что это не я начал рассыхаться от сладкой участи подвальной крысы?

— Я приехал, потому что это моя работа... — парировал Генрих устало, словно утомился объяснять очевидное нерадивому ребенку.

— ... И потому что последнему хранителю рода зазорно помереть из-за тебя от банальной лихорадки, — с ядовитой, но беззлобной, усмешкой заметила Сильвана, и круто перевела тему, будто опомнившись, для чего она вообще завела этот разговор, — Ну, что с ней?