Мертвый цветок

Глава 35. Решение командирши

Между ними установилось хрупкое, молчаливое перемирие, сотканное из эха танца. Словно после долгой зимы появился первый ручеёк, который боится собственной силы, но уже не может остановиться. Кассиан, вкусивший головокружительную сладость просто быть человеком, теперь искал любые предлоги, чтобы отведать её вновь.

Он задерживался в доме после ужина, предлагая помочь разобрать старые садовые журналы отца. Сидел с ней в библиотеке, когда Изабель разбирала счета, готовясь к предстоящей поездке к торговцу. Теперь тишина не была неловкой — она превратилась в наполненную. Он мог часами слушать, как скрипит её перо, и чувствовать, как его собственная душа, долго бывшая в спячке, медленно расправляет занемевшие крылья.

А за окнами бушевал май. Он, как волшебный эликсир, наполнял жизнью всё вокруг так яростно и быстро, что казалось, слышно было, как трескаются почки на деревьях. Воздух гудел от пчёл, опьянённых нектаром цветущих яблонь, а с полей доносился пряный запах молодой полыни и мёда. Всё вокруг рвалось к жизни, и Кассиан, к своему изумлению, чувствовал, как этот буйный порыв подхватывает и его.

Работая в саду, он ловил себя на том, что напевает — тихо, себе под нос, — а его руки, выполняющие привычные движения, будто излучали какое-то новое, тёплое сияние.

Он наблюдал, как Изабель прогуливается по саду, и видел, как пальцы невольно тянутся к распустившимся бутонам. Как от удовольствия она прикрывает глаза, вдыхая аромат сирени. Её усталость никуда не делась, но теперь она была усталостью воина после доброй драки, а не измождением загнанного зверя.

Как-то раз, пропалывая грядки с асигнусами, он почувствовал спиной настойчивый взгляд. Он обернулся. Она стояла на крыльце, прислонившись к косяку, и смотрела на него не как хозяйка на работника, а с тихим, задумчивым любопытством. В её глазах не было прежней подозрительности, только тёплое, почти нежное недоумение. Она видела перемену в нём и, похоже, не знала, что с этим делать.

Они не говорили о том вечере. Не говорили о музыке или о том, что стояло за его внезапной мягкостью. Это знание витало между ними, как запах дождя, — незримое, но очевидное.

И в майском буйстве, под аккомпанемент жужжащих насекомых и шелеста молодой листвы, Кассиан позволил себе самую опасную мысль: а что, если это не миг? Что, если можно остаться здесь? Не Сильваной-садовницей, а тем, кем он становился рядом с ней — человеком, чья душа, как и сад, наконец-то расцветает после долгой, холодной зимы.

Одно утро началось с простой, приземлённой работы. В прохладной полутьме кухни Кассиан, помогая Марте, выгребал золу из камина. Пахло гарью и хлебом. Он аккуратно ссыпал серую пыль в холщовый мешок — ценное удобрение для корнеплодов.

— Скажите, Марта, — голос прозвучал непринуждённо, нарушая ритмичный скрест лопаты о чугун, — Лес за холмом... он глухой? Богат ли травами?

Марта, вытирая руки о фартук, смерила его внимательным взглядом.

—Лес-то? Глухой — не то слово. Сказывают, с самой горной гряды тянется, старый, как мир. А по травам... — она хмыкнула, — Бывало, покойная госпожа Агнесс, мать барышни, туда по осени ходила. Зверобой там, душица, медуница... Всё, что душе угодно. А вы что, травница тоже?

— Немного, — скромно опустил он голову, продолжая работу, — Скоро первую партию цветов везти. Нервы у всех на пределе. Хотел собрать успокоительный сбор, чай заваривать. Свежие травы куда действеннее сушёных.

В этот момент в дверном проёме замерла тень. Изабель стояла, прислонившись к косяку, словно прислушиваясь к их разговору уже несколько минут. Утренний свет из окна выхватывал из полумрака её лицо — на нём не было и тени вчерашней усталости, лишь живое, неподдельное любопытство, по-детски сияющее.

— В лес за холмом? — тихо произнесла она, обращая внимание обоих участников беседы на себя; её пальцы нервно перебирали складки платья, — Я... я помню, мама водила меня туда в детстве, — голос дрогнул от внезапно нахлынувших воспоминаний, — Показывала, как иван-чай собирать, чтобы он целительную силу не терял...

Она сделала решительный шаг вперёд, в центр кухни, и в её глазах вспыхнул тот самый огонёк неуёмной решимости, что когда-то заставил лавочника переменить мнение:

—Я пойду с вами.

Это прозвучало не как просьба, а как мягко сформулированное, но не терпящее возражений решение. Кассиан почувствовал, как что-то тёплое и стремительное распирает ему грудь. Он опустил голову, делая вид, что поправляет завязки на мешке с золой, чтобы скрыть непроизвольную улыбку, тронувшую уголки его губ. «Командирша...», — с нежной гордостью промелькнуло в голове.

Он попытался возразить, поднял лицо к ней, изображая маску практической озабоченности, но игривость голоса выдавала с подноготной:

—Сударыня, тропы там, возможно, давно заросли... Это будет не лёгкая прогулка по саду, а настоящее путешествие.

— Тем более, — парировала Изабель, и в уголках её губ заплясали знакомые, озорные искорки, от которых у Кассиана на мгновение перехватило дыхание, — Две пары глаз разглядят больше одной. К тому же... — она обвела взглядом кухню, на мгновение задержавшись на груде неразобранных счетов с краю стола, — Я думаю, мы все заслужили глоток свежего воздуха, который не пахнет пылью и старыми счетами.

Марта, до этого молча наблюдаюшая за сценой, громко фыркнула и с такой выразительностью принялась выколачивать прихватку, будто та лично чем-то провинилась перед ней. Её недовольное лицо, покрывшееся новой сеткой морщин, ясно говорило, что она думает о «блажи барской». Но, поймав лёгкий, почти счастливый блеск в глазах своей госпожи, она лишь покачала головой и пробормотала себе под нос что-то невнятное, больше похожее на смиренное согласие, чем на настоящий протест.

Подготовка к вылазке заняла остаток дня и превратилась в странный, похожий на праздничный, ритуал. Кассиан, вернувшись к своей роли главаря, отобрал прочные корзины, проверил заступ и нож. Изабель же, с неожиданным азартом, разыскала на чердаке два старых дорожных плаща и пару поношенных, но крепких ботинок, которые когда-то принадлежали её отцу.