Мертвый цветок

Глава 36. Игра окончена

Переступив порог леса, они словно попали в другой мир. Воздух обрел густоту и нарастающую прохладу, пах влажной землёй, прелыми листьями и чем-то терпким — хвоей и диким можжевельником. Солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотный полог крон, превращаясь в золотистые столбы, в которых кружились пылинки-мошки. Под ногами мягко пружинила подушка из мха и прошлогодней хвои, поглощая звук их шагов.

Они двигались неспешно, и Кассиан внимательно изучал зеленые стены по бокам тропы. Его взгляд, привыкший читать книгу природы, выхватывал нужные страницы: вот куртинка тёмно-зелёного зверобоя, вот нежные сиреневые головки душицы, а вот, у самого подножия старой ели, белеет разлапистая ромашка. Он то и дело отходил от дороги, его пальцы ловко срывали верхушки растений и аккуратно укладывали их в плетёную корзину. Движения были точными и бережными, полными глубокого уважения к дарам леса.

Изабель брела за ним, и все её заботы, казалось, растворялись в лесной прохладе. Она непринуждённо болтала, и голос, звонкий и оживлённый, прекрасно вписывался в щебет птиц и шелест ветвей.

— А помните тот огромный дуб на опушке? — спросила она, полная греющей изнутри ностальгии, — Мама говорила, что ему несколько сотен лет. Мы с ней часто приходили сюда, и она рассказывала, что каждое дерево в этом лесу помнит историю нашей семьи. Вот под той сосной, — она указала на могучее дерево с красноватой корой, — Мой прадед, говорят, нашёл первый редкий вид папоротника, который потом прославил наши сады...

Кассиан, склонившись над кустиком мяты, слушал её, и на его губах играла беззаботная, едва различимая улыбка. Он не перебивал, лишь изредка кивал, погружаясь в её воспоминания. Эти истории были для него драгоценными крупицами, из которых складывался портрет той Изабель, какой она была до всех разочарований — любознательной девочкой с горящими глазами, впитывающая, как губка, мудрость матери и магию этого леса.

— А однажды, — продолжала она, смеясь, — Я заблудилась. Отвлеклась на бабочку и отстала. Помню, как сидела на пеньке и ревела, а потом... потом мне показалось, что сам лес начал мне подсказывать дорогу. Ветви как-то по-особенному шелестели, а птицы летели в одну сторону. Я пошла на их голоса и вышла к матери. Она сказала, что это «зов крови» Олеронов, наш дар слышать природу.

Она произнесла это без тени иронии, с лёгким, почти благоговейным трепетом. Кассиан, выпрямившись, взглянул на неё с новым интересом. Возможно, это была не просто детская фантазия. Возможно, её дар начал пробуждаться именно здесь, среди древних деревьев.

Он протянул ей веточку душицы:

—Понюхайте. Это спокойствие. Лес всегда знает, что нам нужно.

Она взяла веточку, поднесла к носу, и её глаза закатились от наслаждения.

—Да... — прошептала она, — Именно так он и пах... в моих воспоминаниях.

Они шли дальше, глубже в зелёный полумрак. Тропа сужалась, и Кассиан иногда подавал ей руку, чтобы помочь переступить через лежащее дерево или спуститься по крутому склону. Его прикосновения были краткими, деловыми, но в них сквозила неподдельная забота. А Изабель всё говорила и говорила, и слова, смешиваясь с запахом хвои и трав, с солнечными зайчиками на лесной подстилке, создавали вокруг них особое, хрупкое и прекрасное пространство, где не было места ни прошлым обидам, ни будущим тревогам. 

Когда солнце начало клониться к западу, отбрасывая длинные тени от вековых деревьев, их корзины были полны. Пучки душицы, зверобоя и мяты издавали терпкий, целебный аромат, смешивающийся с запахом хвои. Кассиан, взвесив свою ношу, кивнул в сторону опушки.

— Пора возвращаться, — сказал он, и в голосе звенела благодатная усталость, приятная после дня, проведённого в трудах на свежем воздухе.

Они вышли на кромку леса, где густая чаща уступала место солнечной поляне, усыпанной полевыми цветами. Здесь, на границе двух миров, они присели на замшелый валун, чтобы передохнуть и перекусить. Последние лучи солнца ласково грели их натруженные спины. Изабель, отломив кусок хлеба, задумчиво смотрела через поляну на противоположную стену леса, казавшуюся в вечерних сумерках ещё более тёмной и непроницаемой.

— Странно, — пробормотала она, — Я вроде бы помню все тропинки, по которым мы ходили с матерью... но эту часть... будто вижу впервые. Или просто забыла? — в её голосе звучала лёгкая досада, смешанная с любопытством.

Они доели скромный ужин, и Кассиан, собрав остатки в узелок, аккуратно сложил его вместе с корзинами у подножия старой берёзы на самом краю леса.

— Оставим здесь как ориентир, — предложил он, — Осмотрим ту чащу, и по тому же пути вернёмся.

Изабель кивнула, вспыхивая азартом первооткрывателя. Они пересекли поляну, утопая по колено в душистой траве. Воздух был напоён вечерним холодом и медовым благоуханием цветущего клевера. Они пересекли уже половину поляны, как вдруг Кассиан резко замер, его рука инстинктивно вытянулась, преграждая Изабель дорогу.

Из тенистого подлеска на противоположной стороне, прямо навстречу им, вышел медведь.

Огромный, могучий. Его бурая шерсть отливала рыжиной в косых лучах заката. Он ковылял тяжёлой, раскачивающейся походкой, мощная голова была опущена, и он вёл носом по воздуху, явно улавливая соблазнительный запах их недавней трапезы.

Сердце Кассиана замерло, а затем забилось с такой силой, что звон заполнил уши. Он почувствовал пальцы Изабель, вцепившиеся ему в рукав, и услышал сдавленный, полный ужаса шёпот:

— Сильвана...

Они стояли, парализованные, посреди поля, как два беззащитных островка перед надвигающейся тёмной грозой. Лес вокруг внезапно замолчал, будто затаив дыхание. Даже птицы перестали петь. Огромный зверь медленно, неумолимо приближался, и в его глубинном, бездонном взгляде читалась лишь одна простая жажда — голод.

Изабель в ужасе попятилась, её взгляд метнулся вокруг в поисках спасения. И вдруг — там, вдалеке, у самой кромки леса, она разглядела тёмные силуэты.