Мертвый цветок

Глава 37. Дорога на эшафот

Секунды, казалось, растянулись в вечность. Изабель стояла, вцепившись в складки своего платья, и не могла оторвать взгляда от знакомых черт Сильваны. Воздух на поляне, ещё минуту назад напоенный ароматом полевых цветов, теперь стал удушающим, словно перед грозой.

В ушах стоял звон, заглушавший отдалённые крики охотников, а в груди бушевал настоящий вихрь — обжигающая обида за доверие, проданное за грош; острая злость на собственную слепоту; и горькое, солёное разочарование, разъедающее душу. Все эти недели… их вечерние беседы в библиотеке, тот неловкий танец, хрупкое чувство понимания — всё это оказалось мишурой, театром, где она играла роль простофили.

Она смотрела на смертельно бледное, застывшее лицо Сильваны — нет, его лицо — и видела в нём отражение собственного шока. Его рука всё ещё была поднята в том же жесте, будто застывшем во времени. Её пальцы сжались в кулаки так сильно, что ногти болезненно впились в ладони. Эта физическая боль стала якорем, вернувшим в реальность. Она сделала глубокий, прерывистый вдох, полный запаха растоптанной травы и пороха, и выпрямила плечи, заставляя дрожь в коленях утихнуть. Паника отпустила, уступая место ледяному, ясному пониманию: сейчас нужно держаться. Ради себя. Ради того, что осталось от её гордости.

— Мадемуазель Олерон! — раздался возбуждённый, немного хриплый голос, заставивший её вздрогнуть. К ней, переступая через кочки и приминая высокие стебли травы, подходил Жак Труман. Его дорожный плащ был забрызган засохшей грязью, а на шее болтался увесистый фотоаппарат. Его ухмыляющееся, загорелое лицо она смутно припоминала из винной лавки — тогда он не казался ей таким назойливым, как сейчас.

— Какая невероятная, прямо-таки роковая удача, что мы оказались рядом! Вы не пострадали? Не ранены?

— Я… в порядке, мистер Труман, — её собственный голос прозвучал удивительно ровно, тонким, как лезвие, и будто доносился из другого конца поляны; она силилась поддерживать вежливый, светский тон, хотя всё внутри выло от негодования и стыда, — Спасибо за вашу готовность помочь. Вы очень любезны.

— Пф-ф, любезность! — отмахнулся он, и его глаза, яркие и любопытные, с жадностью изучали бледное лицо, — Но ваша спутница! — он с настоящим восхищением указал подбородком на неподвижную фигуру Сильваны, — Вот это хладнокровие! Такой реакции позавидует любой бывалый охотник! Стояла, как скала, ни мускула не дрогнуло! — он обернулся к Изабель, и на его губах играла та самая лукавая, всё понимающая улыбка, что так расположила её при первой встрече, — А вы, мадемуазель, так настойчиво уверяли меня, что в вашем «Доме Ветров» царит лишь скука и благородное запустение! Я вижу, здесь кипят настоящие, дикие страсти! Этот случай… он просто создан для моего очерка!

Мысль о том, что эта унизительная, кошмарная для неё сцена станет достоянием общественности, будет описана в его бойких заметках, заставила Изабель похолодеть изнутри, будто её окунули в ледяную воду.

—Всё произошло так внезапно, — сухо парировала она, отрезая, ощущая холодящий ток, покрывший её спину мурашками, — Мы просто собирали травы.

— Позвольте тогда проводить вас до самого поместья и заодно расспросить подробнее? — любезно, но настойчиво предложил Жак, поочередно оглядывая их бледные, как полотно, лица и растрёпанные волосы, — Уверен, ваша героическая спутница тоже не против бы отдохнуть после такого потрясения.

— Боюсь, сейчас я… я не в состоянии вести сколь-либо осмысленную беседу, мистер Труман, — Изабель поднесла дрожащую руку к виску, изображая слабость, в которой отчасти не приходилось притворяться — голова действительно кружилась, — Потрясение слишком велико. Может быть, вы соблаговолите зайти через несколько дней? Я надеюсь, к тому времени буду более… собранна.

Жак, немного разочарованный, но сохраняющий уважительную учтивость, театрально вздохнул и склонил голову:

—Конечно, мадемуазель Олерон. Я понимаю. Я непременно навещу вас. Надеюсь, вы придёте в себя. До скорой встречи.

Когда он, наконец, ушёл, присоединившись к группе охотников, расстроенно обсуждавших упущенную добычу, Изабель осталась наедине с Сильваной. Несколько мужчин, грубоватых, но с искренним участием в глазах, снова предложили проводить их до самых ворот поместья. Сердце Изабель сжалось от мимолётной благодарности за заботу, но она покачала головой, собирая остатки сил в кулак.

— Благодарю вас, от всей души, но мы справимся сами, — сказала она твёрдо, глядя уже не на них, а прямо на спутницу, на её опустошённое, безжизненное лицо, — Нам нужно вернуться в поместье. Одним.

Её взгляд, холодный и непроницаемый, как поверхность зимнего озера, встретился с его потухшим, полным отчаяния взором. В нём не было ни мольбы, ни оправданий — лишь пустота.

— Нам нужно поговорить, — глухо кинула она и, рьяно крутанувшись на месте, поспешила по тропе, ведущей к дому. Глядя на сложенные у опушки корзины с травами, она знала с абсолютной, почти пророческой уверенностью, что он последует за ней. Теперь им предстоял долгий и молчаливый путь через поляну и темнеющий лес, пока рухнувшие иллюзии, отзываются в её душе оглушительной, невыносимой болью.

Они подняли корзины, полные трав, что теперь казались Изабель не целебным даром, а тяжким символом обмана, и безмолвно побрели в звенящую тишину опушки. В ушах у Изабель всё ещё стоял оглушительный гул, смешиваясь с шелестом листвы под ногами. Сильвана — нет, он — шёл следом, и казалось, даже дышать перестал, настолько беззвучны было его присутствие.

Тишина становилась невыносимой, давящей, как свинцовое покрывало. Изабель, не оборачиваясь, процедила устало и ядовито, вкладывая в каждый слог всю свою боль:

—И как же мне теперь тебя называть? Или у тебя и для этого припасена ложь?

Позади раздался сдавленный вздох, будто человек готовился к разговору, как к казни.

—Кассиан, — прошептал он; голос был низким, грудным, тем самым, что прорвался у него в роковой момент, — Меня зовут Кассиан.