Мертвый цветок

Глава 39. Кошки-мышки

Перед ней стоял молодой мужчина. Высокий, стройный, с кожей, напоминавшей мрамор, тронутый лёгким медовым загаром — следы не садовых работ, а иной, прежней жизни. Светлые волосы, длиной до затылка, отливали жидким золотом в подрагивающем свете. Лицо его не было грубым, но в чётких, высеченных линиях читалась резкость, а в напряжённом овале — суровость, рождённая испытаниями. Тяжёлые, прямые брови придавали его взгляду невероятную серьёзность и глубину. Из-под белой простыни виднелась точёная шея с выступающей адамовым яблоком, а скрытый тканью силуэт внушал смутное, но сильное ощущение сдержанной мощи, точности и дикого изящества — словно перед ней стоял не человек, а прекрасный, опасный зверь, затаивший дыхание.

Изабель, пусть и ожидавшая чего-то подобного, невольно смутилась и опустила глаза, ощущая как жар с лица просачивается куда-то в грудь и живот. Тишину, густую и таинственную, нарушил его голос — низкий, властный, но на удивление приятный, с бархатными обертонами, от которых по её коже пробежала дрожь.

— Прошу прощения, — произнёс он, и каждое слово было наполнено искренней, выстраданной тяжестью, — За весь этот обман. За ту боль, что я причинил. И особенно — после всего, что вам довелось пережить и до меня.

Изабель не подняла взгляда, молчаливо принимая его извинения. Пальцы, лежавшие на коленях, сцепились в тугой, нервозный замок. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжёлый и полный ожидания. Наконец, собравшись с духом, Олерон медленно поднялась с кресла. Ноги были ватными, но решимость гнала её вперёд.

Она направилась к нему. Кассиан вздрогнул, инстинктивно сделав движение назад, словно пытаясь отшатнуться в тень, но замер на месте, скованный грузом своей вины и её волей. Изабель ощущала в воздухе свою власть — хрупкую, временную, но оттого ещё более пьянящую. Это чувство придавало ей смелости.

Она подошла к нему совсем близко, так, что чувствовала исходящее от его тела тепло сквозь тонкую ткань простыни. Воздух застыл. Затем, движением одновременно нерешительным и намеренным, она подняла руку и кончиком указательного пальца коснулась простыни посередине его тела, где-то там, где находится живот.

Ткань под её пальцем казалась на удивление гладкой и тёплой. Она медленно, почти невесомо, повела пальцем снизу вверх, по едва просматриваемому рельефу мышц, ощущая, как всё его тело мгновенно напряглось, стало твёрдым, как камень.

Кассиан издал скомканный, гортанный звук, словно чем-то подавился. Это был звук предельного смущения, шока и чего-то ещё, тёмного и запретного, что прорвалось наружу против его воли. Он стоял, не двигаясь, застывший под её прикосновением, и в его широко раскрытых глазах читалась буря эмоций — стыд, испуг и потрясение от её дерзости. А Изабель, всё ещё ведя пальцем по его телу, смотрела за преображением границ между ними, что сдвинулись, отрезая путь к отступлению.

Кассиан стоял недвижимо, застывший под откровенным прикосновением, каждый мускул его тела был напряжён до предела. Воздух в комнате казался гягучим и тяжёлым, наполненным трепетом и чем-то запретным.

— Могу я… — его голос прозвучал неестественно ровно, вежливо и натянуто, словно сквозь стиснутые зубы, — Обращаться к вам по имени, Изабель?

Она рассеянно кивнула, не отводя руки, всё ещё наслаждаясь тем, как его плоть отзывается лёгкой дрожью на её прикосновение. Власть, которую она ощущала в этот миг, была слаще любого вина.

Получив разрешение, он сделал крошечный, почти незаметный вдох, и следующий вопрос прозвучал чуть тише, чуть менее формально, с зарождающимся отзвуком того же азарта, что двигал и ей:

—Изабель… что это вы делаете?

Она наконец подняла на него глаза и всмотрелась в его — тёмные, бездонные, по-кошачьи раскосые — и услышала, как снова в горле его что-то застряло. Она видела, как зрачки расширились, поглощая серо-зелёную радужку, делая взгляд глубоким и томным. Она беззастенчиво, захваченная водоворотом эмоций, изучала его раскалённый вид: разгорячённую кожу, напряжённую линию скул, влажный блеск на нижней губе.

— Я… — её голос был низким, вкрадчивым шёпотом, предназначенным только для него, — Несмотря ни на что… хочу поблагодарить тебя. За то, что спас меня от медведя.

И, не дав ему опомниться, медленно потянулась вверх на цыпочках. Мир сузился до пространства между их лицами. Она коснулась его губ своими.

Это было мимолётное, мягкое прикосновение, но в нём отразилась вся буря чувств, что кипела в Изабель. Одновременно она подняла руку и осторожно прикоснулась ладонью к мужской щеке. Кожа под подушечками пальцами оказалась удивительно тёплой и бархатистой, обожжённой изнутри смущением и чем-то ещё, что заставляло его кровь бешено пульсировать.

Кассиан, с ощутимым, почти болезненным удовлетворением, позволял ей целовать себя. Он не отстранился, но и не смел проявить ответной инициативы, оставаясь пассивным участником, заложником её воли и собственной вины. Руки, сжатые в кулаки по швам, были единственным свидетельством невероятного внутреннего напряжения.

Она осторожно разорвала поцелуй и опустилась с носочков, её дыхание сбилось. Она продолжала с нежностью разглядывать его лицо, до краёв наполненное смущением. Та суровость, что была в нём изначально, полностью растаяла, оставив после себя лишь растерянную уязвимость, которая показалась ей ужасно трогательной. Он смотрел в пол из-под опущенных век, густо опушённых светлыми ресницами, отчаянно пытаясь сохранить остатки невозмутимости, но парализующее смущение сводило все усилия на нет.

— И я благодарна тебе, — томно добавила Изабель, пока пальцы всё так же лежали на его щеке, — Не только за спасение. За танец. За помощь с садом. За те редкие тёплые беседы. И просто… за твоё присутствие, — она сделала паузу, позволяя словам проникнуть в самое сердце, — Ты спасал меня всё это время. От тоски. От апатии. От ненависти к самой себе. Даже если и лгал.

Кассиан, словно ошпаренный её словами, резко поднял взгляд и удивлённо, с полной, обнажённой беззащитностью всмотрелся в лицо напротив. Она всегда тайно восхищалась тем, как редкие, искренние эмоции преображали его черты, делая их по-настоящему прекрасными, и сейчас, вблизи, наблюдала самую яркую из них — растерянное, почти детское потрясение. Её собственное смущение окончательно улетучилось, уступив место чему-то тёмному, дикому и пьянящему, что делало абсолютно смелой и открытой.