Мертвый цветок

Часть 3. Крепчает ветер. Глава 41

Крепчает ветер! Значит – жить сначала!

(Поль Валери, пер. Е. Витковского)

Солнечный свет, заливающий столовую, казался Изабель сегодня особенно ярким. Она сидела за столом, медленно помешивая чай, и взгляд с откровенным, почти бесстыдным удовольствием скользил по фигуре Сильваны, восседающей, напротив. Каждая ложка каши, которую та подносила ко рту, каждое микроскопическое движение её рук казались Изабель исполненными скрытого смысла. Она отмечала слабую дрожь в пальцах, замечала, как взгляд садовницы упорно избегает встречи с её глазами, и наслаждалась этой немой пантомимой сокрытого смятения. 

Беспокойство Сильваны, впрочем, легко списывалось на предстоящее событие. Все в доме были на взводе. Только старшая госпожа Олерон, восседающая в кресле у окна, временами переводила на них обоих пристальный, затуманенный, но всё ещё цепкий взгляд. В мутнеющих с возрастом глазах искрилось неясное подозрение, будто старые, почти угасшие инстинкты пытались пробиться сквозь пелену лет и болезни, учуяв в воздухе что-то незнакомое и тревожное. 

После завтрака в доме завелась лихорадочная деятельность. Даже господин Олерон, с помощью служанки, был бережно выведен в сад. Завтра их ждал торговец Анри Дэлано, и нужно было срезать и упаковать первую партию цветов — плоды их многомесячного труда и последнюю надежду на спасение. 

Сад, ещё недавно царство запустения, теперь пылал живым огнём. Асигнусы, взлелеянные заботливыми — и волшебными — руками Кассиана, раскрыли свои бутоны. Их лепестки переливались перламутровыми оттенками, а воздух был густ и пьянил диковинным ароматом, в котором смешались запахи мёда, специй и чего-то неуловимого, магического. 

Изабель, вооружившись ножницами, работала рядом с Кассианом, двигаясь отлажено после недель совместного труда. Она протягивала ему цветок, а он, с профессиональной точностью, аккуратно укладывал его в специальный ящик, выстланный мягкой тканью. Иногда их пальцы случайно соприкасались, и Изабель ловила на себе его взрогнувший, испуганный взгляд, прежде чем он опускал вниз глаза. Она же, напротив, лишь игриво улыбалась, пока тёплая волна удовольствия разливалась по телу. 

Лина и Агата, перешёптываясь, связывали цветы в небольшие пучки. Даже госпожа Олерон, расположилась в кресле, обосновавшимся в тени старого клёна, и тихо бормотала что-то, издали наблюдая за работой, пока её пальцы беспокойно перебирали край пледа. 

Это был триумфальный день, полный надежды и страха. Воздух звенел от напряжения, смешанного с головокружительным ароматом цветов. Изабель неустанно рассматривала Кассиана, сосредоточенное лицо, его ловкие, выверенные движения, и думала, что завтрашний день принесёт не только встречу с торговцем, но и новую главу в их сложной, опасной и такой манящей игре. 

Вечер опустился на поместье, окрашивая небо в густые лиловые тона. Последние часы светлых сумерек прошли в лихорадочной суматохе. Ящики, наполненные хрупкими сокровищами, один за другим занимали своё место в повозке, специально подготовленной для завтрашней поездки. Воздух в саду, ещё несколько часов назад насыщенный запахами, теперь был наполнен лёгкой грустью — ароматом срезанных цветов, чья красота должна была вот-вот покинуть это место. 

Изабель, с запылённым лицом и уставшими до онемения руками, лично проверяла каждый ящик, поправляла соломенную подстилку, убеждалась, что ни один бутон не помят. Она ловила себя на мысли, что ищет в вечерней мгле знакомую фигуру, но Кассиан не появлялся. Кассиан остался у повозки, занимаясь последними приготовлениями — подтягивал верёвки, проверял колёса. 

Несдержанная тень огорчения скользнула по лицу. Ей хотелось разделить с ним это предвкушающее молчание, обменяться взглядом, полным общего напряжения и надежды. Но он явно избегал этого, предпочитая остаться наедине с повозкой и своими мыслями. 

Поднявшись в дом, она застала ужин в почти полной тишине. Даже болтливая Лина притихла, измождённая дневными трудами. Изабель машинально съела свою порцию, почти не ощущая вкуса. Её тело ныло приятной, здоровой усталостью, а мысли метались между тревогой за завтрашнюю сделку и навязчивым образом Кассиана — его смущённого взгляда, его дрожащих под прикосновением рук. 

Она вернулась в комнату, с трудом доплелась до кровати. Не было сил даже на то, чтобы размышлять о завтрашнем дне. Изабель скинула платье, пахнущее пыльцой с травами, рухнула на подушки. Тяжесть в теле была всепоглощающей. Последнее, что она почувствовала, прежде чем сон сомкнул веки, — горьковато-сладкий аромат асигнусов, словно призраком витавший в воздухе, и смутное воспоминание о золотистых волосах, освещённых закатом. Затем её сознание погрузилось в тёмные, безмятежные глубины, сморенное работой на свежем воздухе и бременем ожидания. 

Пришло туманное утро, на удивление холодное для этого времени года. Белесая пелена окутала поместье, превращая знакомые очертания сада в призрачные видения, а с травы на ботинки перебегали россыпи алмазной росы. Но Изабель этот предрассветный холод не пугал — он бодрил, заставляя кровь бежать быстрее. 

Она проснулась задолго до петухов, от внутреннего толчка, испугавшись, что может проспать самый важный день за последние годы. Теперь, когда в доме ещё царила сонная тишина, она с почти медитативным спокойствием и странным удовольствием приводила себя в порядок. Каждое движение было выверенным и осознанным. Она надела то самое тёмное, строгое платье, в котором когда-то предстала перед Анри Дэлано в его лавке — оно стало неким талисманом, доспехами для битвы за будущее. 

В безжизненной тишине кухни, абсолютно одна, заварила себе чай. Не простой, а успокаивающий сбор из трав, что они собрали с Кассианом в тот самый день, что начался с прогулки, а закончился разоблачением и… чем-то ещё, пьянящим и трепетным, что она пока боялась назвать по имени. Горьковатый аромат мяты и душицы наполнил комнату, и с каждым глотком внутренняя дрожь утихала, сменяясь кристально понятной, холодной решимостью.